После революции середняков Шнякиных раскулачили — кого по миру пустили, кого отправили по этапу. Свекра, старосту храма, и свекровь отправили на Соловки. Свекр выжил и спустя годы вернулся домой, а вот свекровь умерла по пути в ссылку. Нависла угроза и над Дмитрием — мужем Дарьи. Чтобы уйти от преследований и помочь семье, уехал он из деревни и стал на шахте работать. Дарья же и четверо ее дочерей остались в Глухово. Незадолго до коллективизации свекр поставил им новый сруб. Да только не успели пожить в доме. Едва уехал муж в город, как Дарюшку с детьми выгнали из дома — в чем были на улице оказались. Дело было на рассвете, но все соседские двери враз захлопнулись: боялись большевиков, а ну как и за них примутся? Только одна старушка впустила в свой дом на краю села. Деревенские ее не любили — уж очень востра была на язык и с виду недобрая. А как беда, она-то и оказалась добрее всех. А может, сам Господь отметил так милосердие Дарюшки. Очень уж бедно жила одинокая вдова Агафья, и прежде Дарюшка, жалеючи, тайно от соседей, под покровом ночи бегала к "злой старухе" с крынкой парного молока и краюхой хлеба. Вот та и вспомнила добро. А новый дом большевиков раскатали по бревнышку. дети плакали, а Дарюшка словно окаменела:
— Стою и думаю: "Зачем ломать новый дом — на дрова, что ли ?"
Беда эта оставила метку на всю жизнь — почти все зубы повысыпались. Тогда же случилось более страшное потрясение. Младшего брата, Павла, за нежелание вступать в колхоз, за любовь его к Божьему храму — он пел на клиросе — большевики побили камнями. До смерти! Под стенами церкви. На глазах у всей деревни растерзали братца: умылся кровью с головы до пят.
А все же надо было жить дальше. Бедовали, побирались. Дров им не полагалось, еды взять было негде. Вот и пошла Дарья в няньки. Помогали старшие девочки. С детьми возились, стряпали, когда было из чего. Потом уехали к отцу в Болохово, что в Тульской области. И там сложа руки Дарюшка не сидела. Прибиралась в городской бане, бралась за любую работу — грязи под ногтями не боялась. Боялась лишь одного — отделиться от Бога. Бывало, идет ли за водой, полы ли намывает, а про себя: "господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешную". И детей учила: "Молитесь, молитесь, не забывайте Бога!" Но чаще сама молилась о них. Однажды не пустила десятилетнюю Лиду, свою самую бойкую девочку, в кино. По церковному календарю большой праздник был. Но Лида ослушалась, побежала с подружками в парк в летний кинотеатр.
— Пришла я в кино, — вспоминает Лидия, — села и тотчас уснула. Во сне вижу море. И по морю идет Божия Матерь. Вся в зеленом. Идет по воде. Вижу ноги, море — все вижу...И тут меня толкают: кино кончилось.
Когда вернулась домой и увидела, что мама недовольна, с порога стала рассказывать: "Мам, не сердись на меня. Я ничего не видела. Видела только море и Божию Матерь. Во сне". Мама ни слова не сказала, а потом:
— Ты, может, че поешь?
— Нет, я спать хочу...
Легла и сразу уснула. Материнская молитва словно коконом оплела дитя и укрыла от соблазнов и неуместных зрелищ.
