СТРАННЫЙ ФИЛОСОФ — НИЦШЕ

Философия Ницше, собственно, есть нелепица из нелепиц. Оговорюсь сразу, с точки зрения, во-первых, моей собственной философии, во-вторых, с точки зрения простых, естественных природных соображений. В каком-то смысле, вся философия Ницше это гениальная мешанина слов, понятий, сложных мыслительных конструкций, выражающих крайне своеобразные фантастические образы, имеющие только крайне косвенное и фантасмагорическое отношение к тому миру, в котором существовал Ницше и существуют все люди.

Написанное Ницше можно рассматривать вполне корректно, как особого рода выдающееся поэтическое творчество. Образы поэзии намекают на свое происхождение, но вовсе не обязаны чему-либо соответствовать напрямую.

«Цветочная проснулась ваза и выплеснула свой хрусталь». «Вся комната напоена Истомой — сладкое лекарство! Такое маленькое царство Так много поглотило сна». Это — гениальные поэтические строки. Они отражают субъективные переживания того, кто их написал. Читающий проникает в мир поэта, в его душу, но слова эти нельзя рассматривать в собственном буквальном смысле — это было бы нелепо. Цветочная ваза — не живое существо, она не спит и не бодрствует, а потому не может проснуться. Не может она и выплеснуть хрусталь, из которого состоит. В спальне спят, но помещение спальни не может поглотить ни много, ни мало сна. Сон, вообще, не есть материальная вещь, которой может быть много или мало. И так далее. Такой анализ поэзии крайне нелеп.

Философия Ницше, точнее написанные им в качестве как бы его философии слова, точно так же не выдерживает того, что Шопенгауэр называл сведением понятий к конкретному представлению. Они образны, они эмоциональны, они воздействуют на воображение, вызывают сильные эмоции, но не являются тем, чем обязана быть философия — высказыванием о том, что видит, знает и понимает о мире философ. Да, форма, которую использует Ницше может выражать философские представления. И даже выражает их. Но только сами по себе эти представления, как, собственно, философия, в русло какой угодно философии уложиться не могут. Или могут, но только условно, таким образом, каким в сознание входит поэзия. Сложные образы поэзии требуют индивидуальной интерпретации в воображении, а без этого буквальный их смысл уничтожает то, что ею говорится.

Ницше объявил себя позитивистом, реалистом. И что же говорит о себе, людях, обществе? Он говорит крайне странные вещи. И говорит, кстати, очень понятно. Его слова действуют сильно. На поэтически настроенные души. Не на философов. Лев Толстой считал Ницше психически больным, а слова его отвратительными и нелепыми. И был прав, как строгий рациональный мыслитель, каким он и был.

Как нелепо буквально понимать слова Мандельштама в его гениальном стихотворении, так же нелепо понимать высказывания Ницше в их собственном смысле.

В молодости Ницше считал себя поклонником философии Шопенгауэра. Да, умному человеку трудно не попасть под обаяние слов Шопенгауэра. Повзрослев, Ницше отбросил от себя философию Шопенгауэра, как безмерно вредный предмет. Осуждая христианство, отрицателей жизни, вырожденцев, дегенератов Ницше имеет в виду в том числе и Шопенгауэра. Он, собственно, прав. Шопенгауэр и есть отрицатель воли к жизни. И воля к жизни в философии Шопенгауэра не имеет никакого отношения к «воле власти». Это понятие показалось бы Шопенгауэру просто нелепым. Для Шопенгауэра все люди равны перед судьбой, которая заключается в том, что они рождаются, чтобы посуетиться в жизни, пострадать и умереть. Почитав у Ницше о сверхчеловеке, Шопенгауэр мог бы спросить у него, какие есть гарантии, что сверхчеловек не умрет от холеры, как Гегель, что его не оскопят враги, если он попадет в плен, совершая свои великие подвиги, как он избежит старости и смерти? Да, и, вообще, зачем и для чего он нужен в этом бессмысленном мире, в котором нет ничего ясного, кроме его страданий и его ничтожества?

Поэтам свойственно восторгаться и скорбеть. Они живут страстями и грезами. Мало они думают о природе своих переживаний. Это удел философов. И надо признать, что Ницше крайне мало задумывался о том, что он такое, и почему он такой, какой есть.

Он рассуждал о жизни, как поэт, но в сущность ее, во всех ее аспектах, как возвышенных, так и неприглядных, он не вглядывался, как это надлежит делать философу.