«Когда кто-нибудь сидит и пишет,
обезьяна сидит поблизости,
скрестив ноги и сложив передние
лапы, и ждёт, пока работа будет
закончена. Затем она выпивает
остаток чернил и, умиротворенная
и довольная, снова усаживается
поджав ноги».
Ван Тайхай (1791г.)
Я встретила её описание в книге одного колумбийского алхимика. Всего лишь несколько строк, незначительные исходные данные. Но этого оказалось вполне достаточно. Каким-то странным и волнующим образом она уцепилась в моём воображении, разрослась до невероятных размеров, заполнила все мои мысли и поселилась в моём доме.
Да, она была именно такой, какой он описал её: крошечная, с мягкой на ощупь, антрацитовой шкуркой. Она появилась на краю стола, прямо под лампой, уселась на задние лапки, а передними обхватила себя за плечи. Её странные краплачные глаза были прикованы к моей авторучке.
Меня до слёз растрогала её сиротливая фигурка, жадный, голодный взгляд, и я, позабыв о работе, протянула ей ручку.
Она была так деликатна – эта крохотная уистити! Бережно раскрутив футляр, она словно младенец, сосущий молоко из бутылочки, стала высасывать содержимое стержня. По мере насыщения её тельце сотрясала мелкая дрожь, глаза увлажнялись и становились розовыми. Моё сердце разрывалось от жалости.
Так она и осталась в моём доме. Я не знала, где она проводила большую часть дня. Наверное, дремала где-нибудь в укромном уголке, терпеливо ожидая своего часа. Но, как только я, уложив детей, накормив собак и вооружившись ручкой и ворохом бумаги, усаживалась за стол, она тотчас занимала своё излюбленное место под лампой.
Поначалу её молчаливое присутствие лишь несколько смущало меня. Написав пару-тройку нестройных фраз, я отдавала ей ручку и наблюдала, как она утоляет голод. Я не могла отказать ей в этом. Пока она ела, я говорила ей нежные слова, перебирала пальцами её мерцающую шёрстку, но она была безразлична к ласке, всё её существо было сосредоточено на процессе поглощения чернил.
Но вскоре эти вечерние посиделки стали меня тяготить. Я никак не могла сконцентрироваться на работе. Да и о какой работе могла идти речь, когда каждая моя фраза, всё стройное полотно, вывязанное из чернильных петель и столбиков с накидом, сопровождалось настолько алчущим и вожделеющим взглядом, что каждая капля, пролитая на бумагу, становилась для меня мукой и адом, настоящим преступлением против этого несчастного создания, которому нужно так мало и так много.
Каким пустяком кажется раздраженное рыканье голодного мужа, нытьё детей или беспокойное шнырянье собак. Так просто накормить их, успокоить, приласкать и, наконец, уложить спать. Она же была неукротима. Чтобы остановить её, я должна была перестать писать. Мой роман неумолимо летел ко всем чертям.
Но я всё равно пыталась писать. Меня поджимали обязательства и сроки. Однажды я выдала ей целую ручку, а пока она расправлялась с ней, достала из стола другую и принялась лихорадочно писать. Через два часа, которые пролетели как две минуты, я подняла голову и увидела пустой стержень и её глаза, горящие ненасытным огнём. Я со стоном протянула ей свою ручку. На сегодня работа была закончена.
Несколько последующих дней она не появлялась. Ведь я не садилась работать, а она была так тактична – эта малышка. Она не могла ни с того, ни с чего появиться на краю стола. Она робко ждала моего приглашения. Когда же я собралась с духом, то решила переменить место, слабо надеясь, что она меня не найдёт. Но она находила меня повсюду, где бы я ни пристроилась. Она бесшумно усаживалась на краешек постели или уголок кухонного стола, на бортик ванной или на держатель туалетной бумаги. Так она обследовала всю квартиру.
Как-то днём мы с детьми отправились по магазинам. Сделав необходимые покупки, решили погулять во дворе. Был прекрасный денёк. Дети убежали вглубь двора, где их ожидала компания сверстников. Я же присела на скамейку и, подставив лицо солнечным лучам, предалась неясным мечтам. Было тихо. Как сквозь сон доносились до меня детские голоса и беспокойное кудахтанье тёток, расположившихся на соседних лавках. Я достала блокнот и одну из двух дюжин ручек, купленных полчаса назад, и стала писать. Не успев настрочить и десятка фраз, я услышала како-то шум и подняла голову. Громко плакал соседский ребёнок. Он яростно сопротивлялся попыткам матери унять его, рыдал всё громче и отчаянней и неотрывно смотрел в мою сторону. Проследив его взгляд, я едва не закричала от ужаса. Она сидела на траве и смотрела на меня. Я вскочила, схватила сумки, стала истошно звать детей. А затем, не дожидаясь их, пулей помчалась к подъезду. Дома я немного пришла в себя, успокоилась и даже нашла силы посмеяться, вспомнив вчерашний разговор по телефону.
Я кормила её, когда раздался телефонный звонок. Сын взял трубку и сказал: - «Да, мама дома… она кормит свою обезьянку!» Он разговаривал с моей институтской подругой. Не разделяя моей любви к всевозможной живности, она решила, что я окончательно СПЯТИЛА и завела ПРИМАТА!!! Что ж она была недалека от истины. Пришлось что-то мямлить, рассуждать о детских фантазиях и пристрастиях. Когда я повесила трубку и вернулась в спальню, её уже не было. Она прекрасно знала, что сегодня я уже не стану писать.
Мне было странно узнать, что дети видят её. Но ещё более странным было то, что они не впадали в тот неистовый восторг, которым всегда встречалось любое пополнение нашего домашнего бестиария. Когда я расспрашивала их, то они говорили о ней безо всяких эмоций, как о какой-либо заводной игрушке для взрослых, для мамы. Она была просто маминой штукой, которую неинтересно и страшно трогать, вроде кактуса или прибора для измерения давления. Собаки тоже не проявляли к ней интереса. Иногда они посматривали в её сторону, втягивали воздух, трясли ушами, но и только. Они никогда не делали попыток приблизиться к ней, скорее старались держаться подальше.
С мужем же я не спешила поделиться этим кошмаром. Как-то в самом начале, когда моё умиление эти неприкаянным существом не имело границ, я подозвала его и спросила, не замечает ли он чего-либо новенького, необычного. Но он увидел лишь новый лак на моих ногтях, свежий порез на пальце и то, что я не написала ни строчки, хотя сижу за столом весь вечер. Я решила – пусть будет так, как будет.
Я пишу, я не могу не писать – это моя работа, моя страсть. Я пускаюсь на хитрости и вместо ручки беру фломастер или карандаш. Но ей по душе и спиртовая заправка фломастера и графитовый стержень. Она грызёт его с наслаждением, как морковку. Теперь она стала побойчей, и если я хотя бы на секунду кладу ручку, она хватает её цепкой лапкой, и я остаюсь ни с чем. И если в разгар работы мне необходимо отлучиться, я прячу ручку у себя на груди или отдаю её детям. И пока я загружаю стиральную машину или помешиваю суп, они рисуют на стенах батискафы и корабли или ковыряют ею в дверных замках.
В последнее время она стала менять размеры. Если я пишу без остановки, а я стараюсь писать именно так, потому что нет теперь для меня большего наслаждения, чем исписать всю ручку без остатка, а потом протянуть ей пустой стержень, она в нетерпении может вытянуться до размеров орангутанга. Я с потаённой надеждой жду, когда она достигнет размеров Кинг-Конга и сгорит в огне своего неугасимого голода.
Муж ругает меня за то, что я совсем не слежу за детьми и домом. Конечно, он прав. «Понимаешь, роман, сроки! Я в жутком цейтноте!» Он говорит, что мы не занимались любовью уже два месяца. «Неужели два месяца?» - спрашиваю я, не переставая писать. «Может мне завести любовницу?» - «Ну, что же, если это взбодрит тебя…» - Я смеюсь, но он смотрит на меня как-то нехорошо. Я пугаюсь этого взгляда, но не могу остановиться. «Погоди чуть-чуть, я скоро закончу». Он засыпает, не дождавшись меня.
В доме непривычно тихо. Мне это на руку – пишу день и ночь напролёт. Исписав очередную ручку, засыпаю на несколько часов, проснувшись, снова принимаюсь за дело. Муж увез детей и собак к своей матери. Я рада – на даче им будет привольно. Когда же он возвращается, то говорит, что не хочет больше жить со мной. Мне нужно прерваться, но она тотчас проворно тянется к ручке. Чёрта с два! Не получишь ни капли! «Подожди, вот-вот и я закончу, тогда мы всё обсудим». Он трясёт меня за плечи, кричит, матерится по-чёрному, размахивая моими исписанными листами и тыча в них пальцем. Я отчаянно строчу, стараясь побыстрее исписать этот остаток. Ведь я так люблю его! Я не хочу его потерять! Наконец, ручка пуста, отбрасываю её, и поднимаю глаза. Но его уже нет.… На среднем пальце правой руки – огромный кровавый волдырь. Плачу от боли и обиды. Я так старалась.
Вечером позвонил мой издатель. Он в ярости, все сроки просрочены. Я что-то лепечу в своё оправдание, клятвенно заверяю, что закончу роман к концу недели. Он бросает трубку.
Я снова за столом. Нет времени перечитывать написанное. Главное – успеть! Работы – конь не валялся! Она уже здесь. Ждёт, то, раздуваясь до гориллы, то, умаляясь до гиббона. Её глаза полыхают кровавым пламенем, как никогда. Она неотрывно смотрит на мои мысли, моментально высыхающие на бумаге. Я злорадно улыбаюсь. Очередной ручке приходит конец. На груди, под отворотом старого халата ещё одна – последняя. Я на финишной прямой. Ещё чуть-чуть, и я стану свободной. Мой прекрасный роман заберёт все мои мысли без остатка, и я буду жить тихо и спокойно вместе со своей семьёй. Мне больше не нужно будет мыслить даже о самой малости. Мне больше не нужно будет кормить её. Мне просто будет нечем кормить её!
Она смотрит на измысленные листы. Она очень голодна. Я понимаю это, когда слышу её голос. Она издаёт утробное верещанье, омерзительное, как паук-птицеяд. Этот звук вызывает тошноту и озноб. Меня сотрясает лихорадка. Она пододвигается поближе, наклоняется, и начинает слизывать намысленное. У меня нет сил отогнать её, тело словно налито свинцом, не могу даже закричать. Она методично слизывает мысль за мыслью, и я, напрягаясь из последних сил, стараюсь разглядеть и запомнить хотя бы обрывки, которые исчезают в её пасти:
ВЕДЬ ОНА БЫЛА ТАКАЯ СУКА – ЭТА МАРТЫШКА!
МАРТЫШКА ЭТА – ВЕДЬ ОНА БЫЛА ТАКАЯ СУКА!
ЭТА СУКА ТАКАЯ – ВЕДЬ ОНА БЫЛА МАРТЫШКА!
Испуганно озираюсь, оглядываю стол, заваленный чистыми листами. Эта была только одна фраза во всевозможных модификациях. Моя мысль. Мой роман.
Вокруг стремительно сгущается тьма. Понимаю, что теряю сознание, но перед тем, как окончательно вырубиться, отчётливо вижу, как она облизывает губы мокрым языком и, умиротворенная, снова усаживается, поджав ноги.