Тишина наступила внезапно. Стало слышно, как осыпается штукатурка с покоцанной пулями стены. Ерофей перекатился подальше от оконного проёма, отложил автомат, стащил с головы пилотку и вытер с лица пот.
Пахло гарью и пылью. Привалившись спиной к разбитому буфету, Ерофей прикрыл глаза. И сразу увидел, как идёт он с сидором за плечами по ветхому мостку через Громотушку, недавно вскрывшуюся ото льда. Тальник уже развесил серёжки, и первые пчёлы кружат над ним. Сердце радостно бухало в груди – ещё немного и будет дома. Под ногами похрустывают остатки снега, изъеденного скупым сибирским солнцем. Ерофей встрепенулся: «Это не снег». Хрустело битое стекло под осторожными шагами.
Он бесшумно подхватил автомат и, в ту секунду как серая тень мелькнула в дверном проёме, дал очередь. Немец с хрипом рухнул на пол. И сразу в доме напротив затарахтел пулемёт. Тишина закончилась.
Ерофей ползком подобрался к офицеру. «Такой сон испортил, – с сожалением думал он, обшаривая карманы. – И чего неймётся? Сдавались бы уже. Обещал жене в последнем письме к посевной быть дома. Не успею… Шестое сегодня. А ещё сколько ехать».
В начале апреля казалось – несколько дней и войне конец. С тех пор почти весь взвод полёг. Дружок Минька Горбатенко у хутора с мудреным названием в семи верстах от Берлина, а Борька Стрельцов под обломками стены на соседней улице… Два года бок о бок… Светлая им память. И продолжают паровозы везти безусых желторотиков с Родины. А проклятая пожирает этих мальчиков.
– Сашок, ты жив? – окликнул он парнишку, прибывшего вчера.
– Что мне будет? – отозвался тот.
– Айда до меня! Да башку-то не задирай, отстрелят. По-пластунски давай. Пузо поцарапаешь, зато голову убережёшь.
Ерофей смотрел, как неуклюже перебирает руками и ногами худощавый паренёк, с торчащими из-под пилотки ушами. «Совсем зелёный. На Ванчу моего похож», – солдат вздохнул. Детей с начала войны не видел. Агата, наверное, заневестилась уже.
– Ты, Сашок, до командира беги. Он на втором этаже быть должон. Бумаги тут какие-то. Передашь. И на вот, пожуй. – Ерофей протянул вытащенную из подсумка немца пачку галет.
– Не буду, – набычился парень.
– Ешь, говорю. Нам неизвестно когда кашу подвезут. А у фрицев харч хороший.
Саша, скривившись, взял печенье.
– Ротному скажи, что этот гад не иначе как с чердака свалился. Пусть прочешут. Мало ли? Может, ещё кто там остался.
Ерофей пристроился в простенке между окнами, осторожно выглянул на улицу. Над головой чиркнула пуля. «Снайпер, твою мать! – ругнулся солдат. – Теперь не высунешься. Сашка дождусь, и попробую засечь».
Время тянулось медленно. Ерофей достал затёртый на сгибах тетрадный листок, расправил на коленке. Столько времени уже таскает в кармане недописанное письмо. Бои идут непрерывно. Пару строк черкануть некогда. Он зажал огрызок карандаша в заскорузлых пальцах и вывел корявыми буквами: «Берлин – город большой. Русинск в сравнении с ним, – он задумался, подбирая пример, – семечка в шляпе крупного подсолнечника». А как написать про остальное, чтобы Нюра с детьми поняли, да и односельчане тоже? Знал, дома каждое письмо с фронта не раз читают всем миром.
«Довелось побывать в зоопарке. – Писать, что били там немцев всю последнюю неделю апреля, не стал. – Это как скотный двор у нас в колхозе. Собраны туда чудные животины со всего света. Видел слона. Уши размером с колёса от тележки для навоза, глаза маленькие, и два клыка вперёд торчат. Бивни называются. На ощупь слон как саманный кирпич – тёплый и шершавый. Дал ему кусочек хлеба. Так он, зараза такая, легонько взял его с ладошки длинным носом-хоботом и отправил в рот. А потом головной кивнул, словно поблагодарил». – Ерофей посмотрел на грязную мозолистую ладонь и улыбнулся.
«А багамот, – он поскрёб затылок: так ли написал? – на свинью похож, токмо без пятака. Пасть у него огромная с жёлтыми, как у строй клячи, зубами. И туша раз в десять здоровее свиноматки, что в тридцать девятом к Рождеству забили». – Ерофей сглотнул слюну. Сало ели до самого покоса. Эх, сейчас бы сальца, да с чесночком.
– Дядь Ерофей, я кашу несу! – радостно оповестил Сашка, влетая в комнату.
– Ложись! – выкрикнул Ерофей.
Сашка упал раньше, чем стих голос Ерофея. Котелок опрокинулся, перловка рассыпалась по полу. Но Ерофей смотрел не на еду. По гимнастёрке парнишки расплывалось тёмное пятно. Звериный рык вырвался из горла сибиряка.
Он вскочил, кинулся к окну, забыв про письмо. Листок плавно опустился к ногам. Ерофей с остервенением давил на спусковой крючок автомата. До тех пор, пока не наступила тишина. Вечная тишина.