ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Сколько себя помню, и тогда ещё, когда в школе учился, и когда студентом был, и позже уже в рабочих коллективах, вокруг меня всегда собирались «свободные уши». Всегда. Всю мою сознательную жизнь. А я с упоением что-нибудь рассказывал.
Вполне естественно, как и со всяким уважающим себя рассказчиком, со мной всегда случались какие-нибудь истории… Ну, не упадёт кирпич на голову того человека, который не умеет рассказывать. Он обязательно упадёт именно на того, кто сможет потом об этом красочно поведать. Причём, обязательно пролетит в каких-нибудь двух-трёх миллиметрах от виска, или просвистит мимо уха. Так уж устроено...
А самым лучшим слушателем в моей жизни был когда-то Петя Баклажан. Меня тогда звали Петя Воронцовка, а его Петя Баклажан - по цвету его "жигулёнка", фиолетово-баклажанового оттенка. В начале нынешнего века мы оба таксовали на одном из "пятаков" Бишкека - столицы солнечной Киргизии. И если все остальные таксовали, чтобы заработать "на три корочки хлеба", то Петя Баклажан, просто ради интереса, и как потом выяснилось, чтобы меня послушать.
… «Вжжи-ик», – это он подъезжает на «пятак».
- Воронцовка здесь? – спрашивает.
- Нет. – отвечают.
- Ну, и какого хрена тогда здесь делать?
«Вжж-ик», – и нет Баклажана. Уехал.
Или по-другому: «Вжжи-ик». – Воронцовка здесь?
- Здесь, здесь. – отвечают.
- Тогда ему тема: «Любовь и сельское хозяйство». Пошли слушать...
А слушателям-новичкам он, как правило, пояснял:
- Всё, что Воронцовка рассказывает, на 20 процентов – враньё. Так. Для связки слов. А в остальном его истории - чистая правда! Пусть и с добавками. Но с какими добавками! Без них все его рассказы никому на хрен не нужны...
И это - самая лучшая оценка, какую я когда-либо слышал от людей в свой адрес. Так что все мои истории - ПРАВДИВЫЕ, и происходили в разное время в разных местах или со мной, или я был случайным свидетелем всяких интересных случаев. А может, это просто черта нашего русского характера - всё воспринимать с юмором. Но историй этих за мою жизнь накопи-и-ло-о-ось! Не поведать их широкому кругу людей, умолчать о них или, что ещё хуже, предать их забвению, было бы с моей стороны преступлением...
Начну с самой свежей истории. А уже потом буду рассказывать случаи из своей "прошлой" жизни. Что из этого будет получаться, судить вам, читатели.
Совсем недавно это было. Как-то «забил я стрелку» на одной из станций метро в Питере, в подземке, где с одной станции на другую пересаживаются. Времени до встречи - хоть отбавляй. Сел в ожидании на скамейку у перехода…
После остановки очередной электрички из толпы отделяются два молоденьких парнишки и небольшого росточка девчушка, под завязку нагруженные музыкальной аппаратурой с инструментами. Располагаются рядом.
– Хорош тебе, Надюха, выпендриваться, давай учи слова, чтоб «от зубов отскакивало», а за нами дело не станет, - наезжает на размалёванную всеми цветами радуги девчонку, один из парней. – Твоё дело петь, наше – играть. Всё. Точка. И хорошо спеть! Чтоб у каждого «динозавра» слезу вышибло. Когда ещё такой «масловый» заказ Боженька нам ниспошлёт? Не выпендривайся.
– Не буду я это петь, не буду! – трясёт перед его носом измятым бумажным листком девчушка. – Никогда не пела про то, чего не понимаю, и сейчас не буду. Вот как про это петь? – Читает: «Плачет девушка в автомате, кутаясь в зябкое пальтецо?» А? Ну, девушка с автоматом, ещё куда бы не шло. А – в автомате? Ну, объясни мне, как это? А тут ещё, - опять заглядывая в листок, - «Вся в слезах и губной помаде. Перепачканное лицо»? Она что, вся перепачкалась, когда в автомат влезала? Или вдруг вместе со своим пальтецом уменьшилась до размеров патрона.
– Надька, хватит тебе, хватит! – пытается успокоить девчушку уже сам заведённый её причитаниями парень. – Я тоже ни хрена не понимаю, но точно знаю: в прошлом веке «динозавры» тащились от этой песни до обмороков. Так что будешь петь, даже не заикаясь. Учи текст, и всё! Сейчас Дед подъедет, он «разжуёт» тебе и про автомат, и про размалёванное лицо…
Через некоторое время из очередной электрички выскакивает огромных размеров бородатый детина и сразу же решительно направляется к скамейке. Понятно, это и есть тот самый Дед, видимо, их руководитель. Хоть и был он очень уж здоровым, выглядел этот «дед» лет на двадцать с небольшим. И сходу пошёл «в разборки»:
- Ну, рассказывайте, чего тут наша Надюха быкует? Парнишка, что до этого лишь насупленно молчал, объясняет:
- Да Надя опять не хочет петь про то, чего не понимает. Даже текст не хочет учить… Дед, а может там ошибка? Может, правда, там девушка с автоматом, а не в автомате?
– Ага! – плаксиво перебивает его та, которая Надя. – Я в мобилу заходила, проверяла. Там, точно – В… автомате!
– Х-мм… Ну ка, дай сюда. – Дед хватает из рук девчушки листок и, щурясь, вчитывается.
– Значит так, для тех, кому непонятно, - не слишком уверенно и, также периодически щурясь, звонким моложавым голосом бородач начинает объяснять, - текст песни совсем не про Калаш, как и я тоже вначале подумал. Калаш здесь не причём. Здесь – про машину. – И уже твёрдо и уверенно:
– Слушай сюда, Надюха. Я от своих «динозавров» не раз слышал, что раньше вождению учились в каком-то ДОСААФЕ. И там всегда были старые автомобили. То есть всё – механика. Вот, и эта самая девушка училась водить на каком-то задрипанном «жигулёнке». А тут её папик раскошелился и подарил крутую иномарку. А иномарка-то уже – автомат! В те времена – редкость. Она села в машину и… что дальше делать, не знает: одна педаль, рычаг скоростей вообще непонятный, написано не по-русски? Сделал мужик подарок, а ничего не объяснил, не показал… Вот и обиделась, разревелась. А помада какая тогда у «динозавриков» была? Вот и перепачкалась, размазывая всё своими слезами, – и как бы самому себе, в сторону. – Небось, и кабина после неё была вся в помаде. – и уже, решительно. – Чего тут непонятного?… Всё! Собираемся.
Верзила чуть ли не в охапку схватил два самых больших чехла, и вся команда удовлетворённо двинулась к переходу…
А я, глядя им вслед, подумал: всё же хорошо, что я вытерпел и не влез к ним со своими объяснениями про БУДКУ ТЕЛЕФОНА-АВТОМАТА. Они бы всё равно ничего не поняли.