Дорогой Пётр Ильич!
Ты бы очень удивился, если бы узнал…
Но тебя опять хотят запретить. Сначала в некоторых странах запретили исполнять твои произведения, а теперь запретили конкурс твоего имени.
Это все потому, что ты самый русский из всех известных композиторов, а все русское сейчас не в моде. А все, что не в моде, пытаются отменить. Придумали такую «cancel culture», культуру отмены. И если кто-то что-то говорит или делает не так, как им нравится, его «отменяют». Да, конечно, это глупо, особенно по отношению к тысячелетней русской культуре.
Но мы это переживем, дорогой Пётр Ильич. Мы все равно будем слушать твою бессмертную музыку. Просто потому, что мы знаем - музыку отменить невозможно. Тем более такую, как твоя. Cancelling пройдёт, а музыка останется.
А ещё, дорогой Пётр Ильич, тебя наверняка удивило бы модное английское слово “self-shaming”- это когда люди говорят, «мне стыдно, что я русский». Тебе, не стеснявшемуся неоднократно признаваться в любви к России, это было бы чуждо и непонятно.
И уж точно, дорогой Пётр Ильич, ты бы удивился, услышав, что в моду вошло выражение «washing dirty laundry» (интересоваться подробностями частной жизни других людей). В твои времена это было совсем не комильфо. Но ты удивился бы ещё больше, если бы узнал, что скоро у одного режиссёра со светлым лицом должен выйти фильм «Жена Чайковского». Где как раз именно этим washingом и занимаются.
Дорогой Пётр Ильич, я много читала про твою жизнь. Про то, «как был продан лес», про то, что случилось, «когда погас фейерверк» (Юрия Нагибина), про Надежду Филаретовну фон Мекк и Дезире де Арто. Но мне и в голову не приходило, что это может быть главным в истории про тебя. Потому что главным всегда оставалась твоя музыка.
Пару лет назад я была в Клину, где находится твой старый дом. Там так хорошо и спокойно думается. В аллеях парка цветы, вековые деревья и кусты, усыпанные белыми ягодами снежноплодника, под ногами шуршат листья. Почти как музыка. И так странно, попав в такое место, думать о чем-то земном. Там хочется прикоснуться к вечному и о думать о музыке.
Но у некоторых в голове шум. И они не могут ничего услышать. И пытаются всеми доступными им способами, за неимением собственных талантов, прикоснуться к твоему.
Хоть как-то, хоть краешком, стать причастным. То, о чем один замечательный бард писал в песне, посвящённой другому замечательному барду: «а впрочем, бесконечны наветы и враньё, и те, кому не выдал бог таланта, лишь тем и утверждают присутствие своё, пытаясь обкусать ступни гигантам».
Дорогой Пётр Ильич, ты для меня гигант. И почти что родственник. Когда я училась играть, на моем домашнем фортепиано стоял твой гипсовый бюст. И каждый раз, когда я брала не ту ноту, путала staccato и legato или играла «Болезнь куклы» чересчур живо и без должного трагизма, ты смотрел на меня с укором. А иногда ты вообще отворачивался - например, когда я играла «Танец маленьких лебедей», слишком сильно колотя по клавишам и моя тетушка - музыкант с консерваторским образованием- кричала мне из дальнего конца огорода, где очень хорошо было слышно это безобразие: «- Это что, танец маленьких лебедей в кирзовых сапогах»?!
Как-то раз коллега спросила меня, кто мой любимый композитор. Чайковский, ответила я, ни секунды не поколебавшись. Потому что существует много композиторов, у которых я люблю некоторые, красивые и прекрасные, произведения.
Но есть лишь только один композитор, у которого я люблю все. У которого все красиво и прекрасно.
И есть лишь один композитор, музыку которого я буду слушать всегда.
Даже если тебя совсем запретят или отменят.
Будем напевать и насвистывать, дорогой Пётр Ильич.
