ПУБЛИКУЕТСЯ ВПЕРВЫЕ.
После «Обоза» Варпаховский сразу взялся за новый спектакль. Он взял французскую пьесу, известную по постановке в театре МХАТ-2 в 20-х годах «Мольба о жизни». Это история одной буржуазной семьи на протяжении нескольких десятков лет, трех ее поколений. Пьеса нелегкая, сложная своими психологическими «изысками», да и трудная просто для актеров - все-таки создать образ от юности до глубокой старости – задача архитрудная.
Работа шла медленно, Леонид Викторович репетировал тщательно, мизансценировал 3-4 страницы за день, не больше, даже когда сами актеры просили пойти дальше… Состав Л.В. выбрал проверенный, большинство уже работало с ним в «Обозе». Он приходил на репетиции предельно подготовленный, улыбчивый, дружелюбный, очень к себе располагающий. Предложения актеров внимательно выслушивал, но чаще всего отвергал их в мягкой и необидной манере. Изредка соглашался, обычно с Галлисом, исполнителем главной роли. Тот фонтанировал идеями, среди которых попадались и толковые.
Большое внимание Варпаховский уделил музыкальному оформлению постановки. Его не удовлетворили симфонические интермедии, ему нужно было необычное звучание. И Л.В. попросил найти изобретателя первого электронного музыкального инструмента, некогда известного, даже знаменитого, а теперь забытого Льва Сергеевича Термена. Инструмент его так и назывался – «терменвокс». Когда автор привез эту диковинную штуковину, послушать сбежался весь театр. Термен включил ток и стал производить какие-то странные пассы обеими руками, то приближая, то отдаляя их от металлической петли, установленной на ящике. Раздалась музыка.
Звучание ее оказалось каким-то космическим, что ли, неземным, потусторонним… Варпаховский был в восторге. – Вот! Это то, что требуется! - он дергал меня за руку, потом вскочил, обнял Термена и потащил его в дирекцию подписывать договор. Я остался с ассистенткой изобретателя, молодой серьезной дамой, которая сыграла мне еще несколько мелодий.
Музыка «терменвокса» как нельзя лучше подошла к спектаклю Варпаховского. Все первые представления на инструменте играл сам Лев Сергеевич, в дальнейшем его сменила ассистенточка. Все мы постоянно норовили подойти к «магической петле» и покрутить перед ней руками. Оказалось, что научиться извлекать из нее связную мелодию не так уж и сложно, стоит только немножко потренироваться. Думаю, что экзотическое звучание «терменвокса» внесло и свою долю в успех спектакля «Мольба о жизни».
В свободное от репетиций время, особенно, вечерами, когда шли спектакли других постановщиков, Варпаховский часами рассказывал мне случаи из своей богатой на события жизни. Рассказывал с улыбкой, но события были часто очень уж трагические, если не сказать – страшные: арест, лагерь –один, другой, Казахстан, Воркута, Колыма… Но чаще всего рассказывал о Мейерхольде. Было ясно, что работа с ним стала для Л.В. самым главным, самым определяющим, что бы ни выкидывала впоследствии судьба-злодейка.
Иногда при этих наших посиделках присутствовала жена Л.В. – Ида Самуиловна, дама с остатками былой красоты, живая и остроумная. Она напоминала забытые подробности и дополняла рассказы Л.В. яркими деталями. Дуся, как ее звал Варпаховский, обладала отличной памятью и безжалостно исправляла мужа, если он смягчал какие-то острые моменты.
Иногда в кабинете появлялись и другие персонажи из его прошлого. Так, однажды Л.В. познакомил меня со скромно одетым, сутулившимся пожилым человечком. – Бебутов, - представился старичок. Л.В. смотрел на меня с улыбкой, как бы предвкушая эффект. А эффекта не возникло, потому что это имя мне ничего не говорило. – Это Валерий Бебутов! – не выдержал Варпаховский. Тут до меня дошло, кто этот человечек. Это был очень известный в 20-е и 30- годы режиссер, основатель Театра Классической оперетты в Ленинграде, руководитель других театральных коллективов и постановщик многих музыкальных спектаклей, да и драматических тоже. Я слышал о нем, но был уверен, что его давно нет в живых… Бебутов и Л.В. меж тем предались воспоминаниям, запросто упоминая знаменитые, легендарные имена своих добрых знакомых - Всеволод Эмильевич (Мейерхольд), Володя (Маяковский), Митя (Шостакович)… Я слушал, затаив дыхание…
В вечерних беседах иногда принимал участие и завлит театра Бертенсон, забыл его имя, кажется, Марк, а отчество помню, - Васильевич. Это был худющий очень нервный еврей с большим носом. Он тоже отсидел около 10 лет. За что? – Он рассказывал: «На первом допросе следователь спросил, - Ну, что будем писать? – Я понял все и ответил – пишите, что хотите, я все подпишу. И он написал, что Бертенсон «признался в намерении из кабинета в Малом театре, где работал завлитом, прорыть подкоп в Большой театр, чтобы взорвать товарища Сталина». Больше меня не допрашивали, дали десять лет и отправили в лагерь…»
Из «лагерников» в театре еще был актер Георгий Юльевич Бахтаров, которого все звали Жоржем. Актер он был средний, но элегантный, дисциплинированный и безотказный в работе.
Зимой 58-го в Ермоловский театр пришел Сергей Владимирович Михалков и принес свою новую пьесу – водевиль «Дикари».