Рассказ
Отрывок
Игорь сидел на штабеле свежих, остро пахнущих досок. Их привезли во двор вчера. Малыши уже понастругали себе мечей из этих досок и играют в Александра Невского. Сперва здорово подрались из-за того, кому придется быть немцами, а потом - как положено по ходу истории.
Игорь скинул рубашку, потому что безветренно и печет солнце. Он жарился в его лучах и пробовал на доске все четыре лезвия нового ножа. Нож подарила Ольгина мать, которую он шесть лет называл тетя Наташа, а теперь от него вдруг требуют, чтобы он называл ее Наталья Петровна. Мама сказала, что дарить ножи - это не к добру. Наталья Петровна посмеялась над суеверием, а Игорь быстренько сунул нож в карман. В самом деле, какое может быть "не к добру", когда он перешел в восьмой класс, впереди лето, а завтра он один (один!) поедет в Таллин к отцу. Это ему подарок за успешное окончание седьмого класса.
В ярко-синем небе плывут два крохотных блестящих аэроплана. Они тащат за собой расплывающиеся полоски белого дыма. Смотреть на них можно только из-под руки, - и то слепнешь от солнца. Какое оно сегодня яркое!
Игорь воткнул нож самым большим лезвием в доску и задумался, куда бы пойти... Конечно, Наталья Петровна попросит его погулять с Олей. Ольга еще малышка, ей девять лет. Она какая-то застенчивая, боится играть во дворе с ребятами. Сядет где-нибудь в уголке и смотрит. Игорь подумал, что погуляет с Ольгой часок по набережной, потом махнет на Кировские острова...
Нож очень острый. Игорь легко вырезал свое имя, потом слово "Ладога". "Ладога" - это название парохода, на котором плавает отец.
По диагонали двора от дверей дома к воротам и обратно ходят люди. Игорь живет в этом доме уже шесть лет и знает их всех. Знает, кто где работает, кто чем болен, у кого какие странности характера, кто держит какую собаку или кошку... Это даже скучно - все знать. Он радуется, когда кто-нибудь уезжает и вселяются новые люди. Он любит все новое, незнакомое. Когда переходит в следующий класс, то в первые же дни прочитывает все учебники. Правда, второй раз их читать уже не хочется...
Вот плетется с улицы Генка Воронов, одноклассник, сын слесаря из девятнадцатой квартиры. В руке у Генки алюминиевый бидон. Каждое воскресное утро отец посылает Генку в ларек за пивом и дает ему за труд двадцать копеек. И каждый раз у Генки такой же хмурый вид, как сегодня...
Игорь помахал ему рукой. Генка медленно подошел к доскам.
- Здорово, пивовоз, - сказал Игорь и протянул нож. - Как ножичек, а?
- Война началась, - проговорил Генка каким-то глупым, безразличным голосом. - С немцами.
- Болтай больше! - сказал Игорь.
Он подумал, что хмурый Генка мрачно шутит.
- Точно, - сказал Генка, глядя поверх головы Игоря желтыми немигающими глазами. - Киев бомбили, Минск... Скоро объявят по радио.
Он поднял голову и стал смотреть в голубое небо, где плыли, оставляя за собой белые хвосты, два аэропланчика.
Игорь даже не догадался спросить, где Генка услышал такое. Он вдруг поверил и сразу стал думать об отце.
Малыши с воплями играли в Александра Невского. С глухой задней стены дома одиннадцать скалились нарисованные мелом рожи. Игорь побежал домой, оставив на досках нож и рубашку.
В квартире пили утренний кофе и ничего еще не знали.
Каждый день война оборачивалась новой, еще не известной вчера стороной. Выстроились длинные очереди у магазинов. По радио передавали невероятные, хлещущие по сердцу сводки. Сирены провыли первую воздушную тревогу. Появились карточки и бомбоубежище в подвале старой церкви, пахнущее плесенью.
Получили телеграмму от отца. "Ладогу" задержали в Таллине до какого-то "особого распоряжения". Мать сказала, что отца заберут в военный флот. Игорь возразил, что отец сам пойдет в военный флот, не дожидаясь, пока его "заберут". Он не станет возить всякие пиломатериалы, когда вся страна поднялась на борьбу с фашистами.
Мама очень изменилась за последние дни - похудела, стала строже, быстрее двигалась и часто вспоминала о том, что пережила две войны и три голодовки...
Пришло письмо. Оно было тревожное и местами совсем непонятное. Отец несколько раз повторял, что надо уезжать из Ленинграда. Мама сразу же ответила отцу, что никуда не поедет, не повидав его.
Игорь не хотел уезжать. Была мысль пойти в военкомат, но как это похитрее сделать при его четырнадцатилетнем возрасте, он еще не продумал. Ждал отца - отец что-нибудь посоветует...
А дом постепенно пустел. Люди уезжали хмурые, озабоченные... В городе становилось все меньше людей, все тише. Даже в очередях стояли тихо, не толкались и не шипели друг на друга. Тихо двигались по улице непроницаемые патрульные, ломаным строем проходили красноармейцы или просто гражданские в темно-серой одежде, с мешками.
Генкин отец ушел в армию. Он уходил трезвый, помолодевший, чисто бритый и ему было весело. Или он делал вид, что весело - кто теперь разберет, когда его нет на свете?.. Они проводили колонну до вокзала. На прощание отец сказал Генке:
- Ты уже мужик здоровый. Станешь вместо меня к станку, если что... Я, брат, еще раньше начинал. Главное - береги мать. Ты же видишь, какие у нее нервы... Из-за меня, недоумка, - добавил он, виновато улыбнувшись матери. - Понял, сын?
Генка ничего не ответил, кинулся к отцу на шею, и Игорь видел, как он плачет.
Продуктов пока хватало. Все равно мама и Наталья Петровна подолгу стояли в очередях.
Они уходили в магазин с утра. Игорь и Оля оставались одни в квартире. Уходили гулять, но воздушная тревога загоняла домой...
Когда первый раз стали стрелять зенитки, Оля схватила его за руку, зарылась лицом в диванные подушки... Потом она привыкла, перестала бояться выстрелов, и после тревоги они ходили собирать осколки. Сперва все собирали осколки, даже взрослые. Игорь видел, как семидесятилетняя Анна Павловна из соседнего дома, о которой говорили, что она бывшая княгиня и праправнучка фельдмаршала Барклая де-Толли, нагнулась, опираясь на толстую лакированную палку, подняла с земли осколок, рассмотрела его внимательно и положила в кошелку. Осколки были теплые и блестящие, с царапающимися, зазубренными краями.
Генкиного отца убили. Приходила мать, надрывно, в голос плакала. Игорю стало не по себе, он забрал Ольгу и ушел на улицу. Генка почернел, стал курить. Его приняли на завод. По вечерам Генка сидел во дворе на скамье, согнувшись, свесив руки между колен, всегда с короткой черной трубкой в зубах...
Мама не пустила Игоря на завод. Безрезультатно побывав в военкомате, он стал ходить рыть траншеи. По ночам во время тревог дежурил на крыше. С бойцами отряда ПВО проводил занятия молодой лейтенант в просторной не по росту гимнастерке и огромных сапогах.
- Что такое бомба? - задавал лейтенант вопрос и, подняв указательный палец левой руки, отвечал: - Бомба есть оперенный снаряд, сбрасываемый с самолетов или иных летательных аппаратов с целью поражения объектов!
Никому не становилось страшно. Подумаешь - оперенный снаряд, сбрасываемый с летательных аппаратов...
Немцы подходили все ближе, их самолеты рвались к городу все чаще и настойчивее. Прожектора резали черное небо на остроугольные куски. К перекрестью лучей иногда прилипал маленький, совсем игрушечный самолетик. Стрельба зениток становилась звонче. Игорь знал, что брюхо самолета набито теми самыми оперенными снарядами. И хотя казалось, что летательный аппарат висит над самой головой - страха не было. Он еще не знал, что такое бомба.
Восьмого сентября немцы разбомбили Бадаевские продовольственные склады. Они горели медленно и долго, как бы нехотя. Днем пожар обволакивал небо коричневым дымом, а ночью над складами поднималось бледно-рыжее зарево. Хлебный паек уменьшился наполовину. Школы не работали...
Теперь, когда им приходилось подолгу бывать вдвоем в пустых и холодных комнатах, они заводили патефон каждый день...
Ольга не могла слушать фокстроты, ту-степы и арии из оперетт. Она била эти пластинки и выбрасывала куски в форточку. Когда Игорь поставил "Калифорнийский апельсинчик", Оля сорвала пластинку с диска, швырнула на пол и растоптала.
- Нельзя слушать это, когда стреляют, - сказала она.
Снаряды рвались около, разрушая и убивая. Снаряд разорвался на углу. Там все годы, сколько Игорь помнил себя, чистил людям ботинки смешливый ассириец дядя Аббас. Его знали все, и он знал всех на улице. Все любили почистить у него ботинки. Отца Игоря дядя Аббас называл по имени-отчеству. Но когда отец садился на табурет в морской форме с золотыми нашивками, дядя Аббас обращался к нему почтительно: "товарищ капитан". На Игоря эта почтительность не распространялась. Его дядя Аббас называл Гарькой, а Олю - Лялечкой. Лялечкины туфельки он надраивал старательно и бесплатно...
От дяди Аббаса осталась лужа черной, полированной крови...
В окне полыхнуло оранжевое пламя. По комнате заметались тени и разные пятна света. С грохотом полетели стекла и рамы, в комнату ворвался ветер. Что-то ударило его в лоб. Сразу же на глаза, на щеки полилось густое и теплое. Он поднес руку ко лбу и только тогда понял, что это - кровь, что он ранен и почему-то не больно. Высокий дом, задняя стена которого выходила во двор, стал низким, потерял свою форму и теперь торчал зубчатым, скошенным с одной стороны холмом. Изнутри холма било пламя. Оно металось по черному небу, то разрывалось на много острых кусков, то колыхалось сплошным ярко-оранжевым флагом...
Оля лежала неподвижно...
Он долго тер ей грудь, руки, виски - где-то он читал, что когда человек в обмороке, ему надо тереть виски. Но это не помогло. Игорь вылил ей на лицо стакан воды. Оля открыла глаза.
Кое-как Игорь заделал окно при помощи подушек, тряпок, старой одежды и гвоздей. Потом он занавесил его тяжелой шторой, зажег керосиновую лампу и стал собирать осколки стекла...
"Вот тебе и оперенный снаряд, сбрасываемый из летательных аппаратов", - думал Игорь. Зенитки уже щелкали где-то далеко, едва слышно. Он вспомнил, что он боец отряда ПВО, и эта мысль хлестнула его, как плеть. Игорь вышел в коридор, надел пальто и кепку. Заглянув в комнату, он сказал:
- Я пойду туда. Наверное, там нужна помощь.
Оля быстро оделась, они вышли на лестницу и, не запирая двери, побежали вниз. Он широкими шагами шел через двор к воротам. Оля бежала за ним.
- Может, там и моя помощь потребуется... - повторяла она.
Алексей Кирносов
Детский журнал "Костер". 1960-е