Ольга Берггольц – Борис Корнилов
В 1932 году поэт написал о ликвидации кулачества, после чего его обвинили в «яростной кулацкой пропаганде». Частично реабилитировала его в глазах советских идеологов поэма «Триполье», посвященная памяти комсомольцев, убитых во время кулацкого восстания. Корнилов к этому времени выбыл из комсомола и не стал, как друзья его юности, партийцем. Это отмечено в графе «партийность» следственного дела по обвинению Корнилова Б. П. № 23229.
Бориса Корнилова ценил и печатал главный редактор «Известий» Николай Бухарин. На Первом съезде писателей СССР он противопоставил «барабанную поэзию Маяковского проникновенному творчеству Бориса Корнилова». Бухарина вскоре обвинили в антигосударственном заговоре и, конечно, не забыли тех, кому он покровительствовал.
Он был комсомольским поэтом, автором боевых массовых песен, певцом революционной героики и интернациональной солидарности. И он же был — по определениям тогдашней критики — апологетом темного биологизма, адвокатом мещанского захолустья, защитником кулацкой анархии и певцом стихийности, от которого вечно ждали идеологических срывов.
Один из рецензентов в период наивысшего взлёта корниловской популярности, в 1935 году, заметил, что если из постоянных достоинств корниловских стихов вычесть постоянные же их недостатки, то получится тот самый мизерный остаток, тот средний баланс посредственности, о котором, кажется, не стоит и разговаривать, однако у «неуспевающего» Корнилова этот остаток несет такую качественную своеобычность, что критика, из года в год читающая ему мораль, никак не хочет оставить его без внимания. Это очень точное наблюдение: вечно отстающий от требований, вечно неуспевающий, он никак не мог быть сброшен со счета, — в его отставании угадывалась какая-то неясная логика, за двоящимся контуром таилась последовательность, и, хотя постоянно попадал Корнилов в чужие, более резкие контуры, у него, безусловно, была своя судьба.
В середине 1930-х годов в жизни Корнилова наступил явственный кризис, он злоупотреблял спиртным. На первом съезде советских писателей в 1934 году о Борисе Корнилове говорили, как о надежде советской поэзии. Но именно в это время, после развода с Ольгой Берггольц и ее нового замужества, его имя стало всё чаще и чаще упоминаться в связи с пьянками и дебошем. За «антиобщественные поступки» неоднократно подвергался критике в газетах. Корнилову многое прощалось за его самобытный талант, однако в январе 1935 года президиум Ленинградского отделения Союза писателей вынес поэту строгий выговор с предупреждением о том, что он будет исключен из рядов Союза, если не изменит своего поведения, а поскольку изменить свое поведение Корнилов не смог (или не пожелал), в октябре следующего года он был исключен из Союза советских писателей.
Ольга Берггольц сама невольно сделала так, чтобы Корнилова признали контрреволюционером, чтобы у него создалась такая репутация — добивалась, чтобы его исключили из пролетарской писательской ассоциации. Конечно, это до большого террора было, но все равно…
27 ноября 1937 года Корнилова по ложному обвинению арестовали в Ленинграде. Тогда же в Ленинграде были арестованы младшая сестра матери поэта Клавдия Михайловна и зять, у которых некоторое время жил Борис. Отца Корнилова, Петра Тарасовича, в 1938 году тоже арестовали, в 1939-м он умер в горьковской тюрьме, мать, Таисия Михайловна, на многие годы стала женой и матерью «врагов народа».
Была экспертиза-донос, сделанная штатным литературным критиком НКВД, будущим директором издательства «Советский писатель» Николаем Лесючевским. Экспертиза «доказала», что Корнилов писал антисоветские, кулацкие стихи. Из поэта удалось выбить признание вины.
Из письма Люси к свекрови: «Было очень страшно. Даже те 60 рублей, что каждый месяц нужно было носить Борису, больше нельзя было, и то надо было доставать, продавая то одно, то другое. Первое время тратилось много, ко дню передачи готовила и мясо жареное, и варенья, и масло, но вот пойдешь в этот день, и приказ – кроме 60 рублей, ничего не принимают. Очутилась я совсем одна – все Борины друзья переходили на другую сторону, увидав меня, боялись со мной здороваться, перекинуться парой слов, а о том, чтобы зайти или помочь, не было и речи. Когда же уходил Боря, то денег у нас не было, и пришлось взять у домработницы в долг, чтобы ему дать с собой небольшую сумму. Потом Вы с Петром Тарасовичем прислали 500 рублей, я рассчиталась с долгами и еще имела на две передачи. Конфисковали у нас немного, почти нечего было, самое ценное было – это ружье-двустволка, которое перед своей смертью ему подарил поэт Багрицкий».
Ружья в протоколе обыска не значится. Кто-то из энкавэдэшников, видимо, забрал его себе. Люся в момент ареста мужа была беременна. К моменту расстрела Корнилова – 20 февраля 1938 года – родила. Вот почему в списке заранее осужденных, подготовленных НКВД, значилась с пометкой: «Арест оформляется, подписка о невыезде (грудн. реб.)».
Она этого не знала, но материнское сердце подсказало – надо бежать. Взяв дочь Ирину, нарушив подписку о невыезде, Люся уехала в Крым к родственникам согласившегося помочь «мальчишки-студента» Якова Басова. Потом она стала Людмилой Басовой, и своей дочери Ирине про настоящего отца ничего не говорила.
Мать поэта не знала о расстреле – надеялась, что сын жив. В 1967 году поэт и прозаик Валерий Шумилин познакомился с Таисией Михайловной, которая открыла ему последнее стихотворение Бориса Корнилова «ПРОДОЛЖЕНИЕ ЖИЗНИ»: его зазубрил наизусть его сокамерник, не назвавший своего имени:
Я однажды, ребята, замер.
Не от страха, поверьте.
Нет.
Затолкнули в одну из камер,
Пошутили: – Мечтай, поэт!
В день допрошен и в ночь
допрошен.
На висках леденеет пот.
Я не помню, где мною брошен
Легкомысленный анекдот.
Он звереет, прыщавый парень.
Должен я отвечать ему,
Почему печатал Бухарин
«Соловьиху» мою, почему?
Я ответил гадюке тихо:
– Что с тобою мне
толковать?
Никогда по тебе «Соловьиха»
Не намерена тосковать.
Как прибился я к вам,
чекистам?
Что позоришь бумаги лист?
Ох, как веет душком
нечистым
От тебя, гражданин чекист!
Я плюю на твои наветы,
На помойную яму лжи.
Есть поэты, будут поэты,
Ты, паскуда, живи, дрожи!
Чуешь разницу между нами?
И бессмертное слово-медь
Над полями, над теремами
Будет песней моей греметь.
Кровь от пули последней,
брызни
На поляну, березу, мхи…
Вот мое продолженье жизни –
Сочиненные мной стихи.
Вот несколько документов, связанных с арестом Бориса Корнилова: постановление от 19 марта 1937 года: «Занимается активной контрреволюционной деятельностью, является автором контрреволюционных произведений и распространяет их, ведёт антисоветскую агитацию. Постановил: гражданина Корнилова Б.П. привлечь в качестве обвиняемого по статье 58 пункт 10 и избрать мерой пресечения содержание под стражей в ДПЗ по первой категории»; протокол от 20 марта 1937 года: «Проведён обыск и арест в доме № 9, кв. №123 по каналу Грибоедова. Согласно данным задержан Корнилов Б.П. Взяты для доставки в управление НКВД по Ленинградской области: паспорт, военный билет и разная переписка, и стихи, принадлежащие Корнилову Б.П.». Синими чернилами резолюция: «Взятая в отдел разная переписка уничтожена 13.03.1938 г.». Так погибли почти все рукописи поэта. В Пушкинском доме хранится лишь немногое из уцелевшего. В дело подшита типовая анкета, заполненная со слов арестованного. В графе «состав семьи»: «Жена — Борнштейн Ципа Григорьевна, род занятий — домохозяйка». Под этим именем вторая гражданская жена Корнилова, кажется, мало кому была известна. Поэт и друзья семьи называли ее Люся. Он жил после развала первой семьи в гостиничном номере, на пороге которого однажды и появилась 16-летняя Люся. Вскоре они стали жить в гражданском браке. Люся бойко читала наизусть его стихи, выполняла все поручения. Об этом вспоминали старые нижегородские писатели, побывавшие в гостях у молодой четы в номере нижегородской гостиницы. Борис всегда извещал их о своем приезде.
19 февраля 1938 года в 13 часов собралось закрытое судебное заседание выездной сессии Верховного суда. Без вызова свидетелей, без участия обвинения и защиты. Непродолжительное заседание вынесло свой приговор: «Приговорить подсудимого Корнилова Бориса Петровича к высшей мере наказания — расстрелу — с конфискацией всего принадлежащего ему имущества. Приговор окончательный и обжалованью не подлежит на основании Постановления ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года и подлежит немедленному исполнению. Председатель: корпусной военный юрист Матулевич, члены: Мазюк, Ждан. Секретарь: Костенко». В приговоре содержится следующая формулировка: «Корнилов с 1930 г. являлся активным участником антисоветской, троцкистской организации, ставившей своей задачей террористические методы борьбы против руководителей партии и правительства».
Приговор приведён в исполнение 20 февраля 1938 г. в Ленинграде. Посмертно реабилитирован 5 января 1957 года «за отсутствием состава преступления».
Ольга Берггольц в 1939-м после возвращения из лагеря написала покаянное стихотворение Борису Корнилову:
«Давай о взаимных обидах забудем,
побродим, как раньше, вдвоем, –
и плакать, и плакать, и плакать мы будем,
мы знаем с тобою – о чем».
«Перечитываю сейчас стихи Бориса Корнилова, — сколько в них силы и таланта! Он был моим первым мужчиной, моим мужем и отцом моего первого ребёнка, Ирки. Завтра ровно пять лет со дня её смерти. Борис в концлагере, а может быть, погиб» (Дневниковая запись Ольги Берггольц от 13.03.1941).
Спичка отгорела и погасла –
Мы не прикурили от нее,
А луна – сияющее масло –
Уходила тихо в бытие.
И тогда, протягивая руку,
Думая о бедном, о своем,
Полюбил я горькую разлуку,
Без которой мы не проживем.
Будем помнить грохот на вокзале,
Беспокойный,
Тягостный вокзал,
Что сказали,
Что не досказали,
Потому что поезд побежал.
Все уедем в пропасть голубую,
Скажут будущие: молод был,
Девушку веселую, любую,
Как реку весеннюю любил...
Унесет она
И укачает,
И у ней ни ярости, ни зла,
А впадая в океан, не чает,
Что меня с собою унесла.
Вот и всё.
Когда вы уезжали,
Я подумал,
Только не сказал,
О реке подумал,
О вокзале,
О земле, похожей на вокзал.
Корнилов был женат на Ольге Берггольц с 1928 по 1930 год. Их дочь Ирина умерла в семилетнем возрасте после тяжело перенесенной ангины. Поэт тяжело переживал смерть дочери. В газете «Известия» от 18 марта 1936 года в траурной рамке было помещено следующее объявление: «Борис Корнилов с глубокой скорбью сообщает о смерти своей единственной дочери Ирины Борисовны Корниловой».
Однако, как и Берггольц, разведясь с Корниловым, тут же вышла замуж (за Николая Молчанова), так и Борис Петрович недолго оставался холостяком – в том же 1930 году женился на юной красавице Людмиле Борнштейн.
Ты влетаешь сплошною бурею,
песня вкатывает, звеня,
восемнадцатилетней дурью
пахнет в комнате у меня.
От напасти такой помилуй –
что за девочка: бровь дугой,
руки – крюки,
зовут Людмилой,
разумеется – дорогой.
На самом деле ей было шестнадцать. Они вращались в ленинградской литературной и культурной элите. Однажды он приревнует молодую жену к Мейерхольду, привезшему ей из Парижа флакончик «Коти», и швырнет духи об пол. Люся, недолго думая, выхватит из шкафа свои платья и бросит их в душистую лужицу.
У моей, у милой, у прелестной
на меня управа найдена.
Красотой душевной и телесной
издавна прославилась она.
Говорит, ругается: — Ты шалый,
я с тобою попаду в беду,
если будешь водку пить — пожалуй,
не прощу, пожалуй, и уйду.
Навсегда тебя я позабуду…
Я встаю. В глазах моих темно…
— Я не буду водку пить, не буду,
перейду на красное вино.
Они познакомились в 1930 году на конференции Ленинградской ассоциации пролетарских писателей. Товарищ Егоров с завода «Красный судостроитель» тогда заявил, что в последнее время Корнилов «стал писать стихи с кулацким налетом». Обвинение поддержала жена Корнилова, поэтесса Ольга Берггольц: «…еще не созрел для коммунизма».
Официально Корнилов развелся с ней лишь в 1933 году, заявление о разводе подала она. Брак с Людмилой – Ципой – Борнштейн не был зарегистрирован никогда. И на это есть шутливое указание в стихотворении Корнилова «Открытое письмо моим приятелям»:
Повстречал хорошенькую –
полюбил де-факто,
только не де-юре – боже упаси.
Люся была дочерью бывшего купца первой гильдии Григория Борнштейна, владельца деревообрабатывающей фабрики, оставленного Советской республикой в качестве спеца.
Вскоре у супругов родилась дочь, которую также назвали Ириной. Правда, вторая дочь поэта родилась, когда ее отец уже был арестован. Ныне Ирина (по отчиму Басова) проживает во Франции, и у нее двое детей – Марина и Кирилл.
Вот как впоследствии вспоминала о своем знакомстве с Корниловым сама Людмила Борнштейн (Басова): «С Корниловым я познакомилась в 1930 г. в Ленингр<адском> Доме печати во время 17 конференции ЛАППа, на которой он за свои кулацкие тенденции в поэзии был исключен.
Его бывшая жена, поэтесса Ольга Берггольц, всеми силами способствовала этому решению. Она была убеждена, что для коммунизма Корнилов не созрел. И верно, он был поэт совсем особый — по-детски влюбленный в Блока, Есенина, Маяковского и Багрицкого. Приходил в восторг от каждой строчки Киплинга.
Жили мы в гостинице «Англетер» — в соседнем номере от того, в котором повесился Есенин. Для Корнилова это имело какое-то значение. Жили вместе с его другом Дм. Левоневским, милым, но в большой мере ленивым поэтом. Время было суровое. Стихи легче было написать, напечатать, чем получить за них деньги. Помню бухгалтера Клааса из «Красной газеты», который неделями мучил писателей, приходивших к нему за гонораром.
Жить в гостинице было дорого. И мы с Корниловым, проскитавшись целый год по знакомым, получили комнату на Карповке, в доме литераторов. Не знаю, какой это сейчас дом, кто живет там.
Но тогда дом был ужасный. Из «классиков» жили там только Алексей Чапыгин, но он был «зверски богат» и мог на свой счет поставить печку, отремонтировать что… Жили там тогда Либединский, Дм. Остров, Юлий Берзин, Берггольц. Но наша комната была особой, маленькой, за кухней, без печки, не согревали десятки примусов, шипящие на кухне, и обильные сплетни писательских жен, которые были слышны в нашей комнате. Мерзли мы в ней стоически.
В 1932 г. Литфонд выделил нам комнату в Фонарном переулке. Большая, неуютная, холодная, она все же была снабжена печкой. Мебели, конечно, не было.
Был стол, который заменял нам буфет, и была шуба, огромная касторовая шуба на хорьках, с бобровым воротником, служившая нам постелью.
Днем ее, большую, не перешитую, с чужого плеча, носил Корнилов, вызывая у своих друзей ассоциации со стихами Багрицкого — «шуба с мертвого раввина под Гомелем снята».
История же ее такова. На родине Корнилова доживала свой век губернаторша гор. Семенова, которая, как семейную реликвию, хранила шубу мужа, и отец Корнилова, скромный сельский учитель, бывший воспитатель губернаторского семейства, купил ее для сына.
Как мебель шуба была превосходна».
И далее: «Мне выпало нелегкое счастие более 6 лет быть женой поэта.
Видимо, я очень рано вступила на этот сложный путь служению муз, куда увлекло меня детско-романтическое представление о поэтах и поэзии. Мне было только 16 лет, когда я познакомилась с одним ленингр<адским> поэтом.
То ли натиск его был так стремителен, то ли моему детскому воображению импонировало быть женой поэта, но события развернулись молниеносно. Я сбежала из дома, где «старорежимные» и «ограниченные» родители мечтали о том, что их дочь, закончив школу, поступит в университет, и совсем не разделяли моего восторженного отношения к прозаически бедно одетому человеку, лет на десять старше меня. Мне пришлось бороться за свою независимость. Три года я не встречалась с ними.
Что и говорить, что жизнь с поэтом в такой непосредственной близости была сплошь из разочарований. Стихи не лились. Они делались, делались с трудом. Вдохновенность поэта подчас определялась степенью заинтересованности в заказе. В «социальном заказе», как после Маяковского любили называть поэты свой труд для газет.
Больше всего вспоминается мне то, как я хотела спать и как это всегда было некстати. Было ли это «средь шумного бала», т. е. за полночь, когда, после выпитого вина, собравшиеся в нашей комнате поэты читали свои стихи и я, усевшись в угол дивана, тщательно растирала слипавшиеся глаза. Было ли это, когда избранный мною поэт, больше всего по ночам, писал стихи.
Был он всегда трезвый при этом. Но как загнанный зверь ходил взад и вперед по комнате, рубя воздух правой рукой и бормоча одному ему ясные стихи.
Если я засыпала, он обрушивался на меня градом упреков, что я не ценю вдохновение поэта, что он переживает Болдинскую осень, что ему надо же на ком-нибудь проверять стихи. И я опять силилась не спать. Иногда я очень жалела себя, и разные литературные аналогии рождались в моем мозгу, но одна была неизменной — чаще всего мне казалось, что я та чеховская девочка, которой хозяйский ребенок не дает спать по ночам. О развитии этого образа я не думала».
Вскоре после гибели Корнилова Люся Борнштейн выходит замуж за художника Якова Басова и после регистрации брака становится Людмилой Григорьевной Басовой, а ее дочь — Ириной Яковлевной Басовой, потом у супругов родится сын. Молодая семья Басовых спешно покидает Ленинград, они поселяются в Киеве. Людмила Григорьевна никогда не рассказывала Ирине о Борисе Корнилове, о том, что он ее отец, Ирина узнает, уже сама будучи матерью, из письма Таисии Михайловны Корниловой после смерти Людмилы Григорьевны. Людмила заболела туберкулезом во время блокады и умерла в Крыму в 1960 году.
Ни Людмила Борнштейн, ни Таисия Михайловна Корнилова — мать Бориса, до 1956 года не знали, что Борис Корнилов убит, они думали, что, может быть, он жив.
Судьба Бориса Корнилова – прямой пример того, как природа истинной поэзии, даже помимо воли поэта, подобно шквалу, разносит в щепы навязываемые временем шаблоны и рамки. Поэт, который по возрасту не стал воином революции и Гражданской войны, все же был «ребенком революции» – искренне воспевал ее идеалы. Как не раз было замечено критиками, в его стихах ощутимо влияние не только Есенина, но и Маяковского, Эдуарда Багрицкого, можно обнаружить плясовые разухабистые ритмы «Двенадцати» Блока. Его «Песня о встречном» на музыку Дмитрия Шостаковича звучала на всю страну. Поэма «Триполье», описывающая восстание атамана Зеленого и подвиг киевского комсомольского отряда, признана лучшим произведением о трагедии. В стихотворении «НОВЫЙ, 1933 ГОД» читаем:
Полночь молодая, посоветуй, —
ты мудра, всезнающа, тиха, —
как мне расквитаться с темой этой,
с темой новогоднего стиха?
По примеру старых новогодних,
в коих я никак не виноват,
можно всыпать никуда не годных
возгласов: Да здравствует! Виват!
У стены бряцает пианино.
Полночь надвигается. Пора.
С Новым годом!
Колбаса и вина.
И опять: Да здравствует! Ура!
Я не верю новогодним одам,
что текут расплывчатой рекой,
бормоча впустую: С Новым годом…
Новый год. Но все-таки — какой?
Вот об этом не могу не петь я, —
он идет, минуты сочтены, —
первый год второго пятилетья
роста необъятного страны.
Это вам не весточка господня,
не младенец розовый у врат,
и, встречая Новый год сегодня,
мы оглядываемся назад.
Рельсы звякающие Турксиба…
Гидростанция реки Днепра…
Что же? Можно старому: Спасибо!
Новому: Да здравствует! Ура!
Не считай мозолей, ран и ссадин
на ладони черной и сырой —
тридцать третий будет год громаден,
как тридцатый, первый и второй.
И приснится Гербертам Уэллсам
новогодний неприятный сон,
что страна моя по новым рельсам
надвигается со всех сторон.
В лоб туманам, битвам, непогодам
снова в наступление пошли —
С новым пятилетьем!
С Новым годом
старой, исковерканной земли!
Полночь.
Я встаю, большой и шалый,
и всему собранию родной…
Старые товарищи, пожалуй,
выпьем по единой, по одной…
В своей статье «Все хорошие, веселые, один я плохой» (сборник «Красный век. Эпоха и ее портреты») известный литературный критик Лев Аннинский так охарактеризовал поэзию Бориса Корнилова: «Корниловское – это смутность природы. Гнилостный ветер. Прижатые уши, свинячья полуслепота, шатающаяся туша... Природа здесь – шальная, глухая, душная; природа – это «берлоги, мохнатые ели, чертовы болота, на дыре дыра»; природа – это омуты, логова, темные провалы. У Багрицкого природа – чудо, пьянящая свежая песня, властное рождение молодого, восхождение растущего. У Корнилова иное: природа застывает на последней неверной точке зрелости, на грани разложения и распада плоти. <...>. У Корнилова все замутнено, у него природное начало – это не столько однонаправленная ярость борьбы, сколько своеволие дремлющей, полусонной, неуправляемой плоти; нечто качающееся, неверное, глухое».
В 2011 году издана книга «Я буду жить до старости, до славы...» Борис Корнилов», в которой собраны избранные стихотворения и поэмы поэта, новонайденные тексты, дневник Ольги Берггольц, эссе «Я – последний из вашего рода...», а также документы из личного архива дочери Корнилова, воспоминания ее матери, материалы из следственного дела Корнилова из архива ФСБ. Авторами идеи создания этой книги стали Наталья Соколовская и дочь поэта – Ирина Басова.
Я буду жить до старости, до славы
и петь переживания свои,
как соловьи щебечут, многоглавы,
многоязыки, свищут соловьи.
Подписывайтесь на канал, делайте ссылки на него для своих друзей и знакомых. Ставьте палец вверх, если материал вам понравился. Комментируйте. Спасибо за поддержку!