Кровопролитнейшее Бородинское сражение закончилось к вечеру 26 августа 1812 года. Фельдмаршал Кутузов был чрезвычайно доволен результатами битвы. Он призвал к себе полковника П.С. Кайсарова,* исполнявшего должность дежурного генерала Главной армии, и велел тому писать приказ о сражении на следующий день и послал адъютанта по линии войск объявить, что назавтра русские атакуют французов. Командующий 1-й армии Барклай де Толли писал в проекте приказа по армии: «Главнокомандующий приказал, что неприятель в сегодняшнем сражении не менее нас ослаблен, и приказал армиям стать в боевой порядок и завтра возобновить с неприятелем сражение». (Жилин П.А. Отечественная война 1812 года. С .177).
Рассчитывая подкрепить свою армию резервами, обещанными главнокомандующим Москвы, Кутузов послал к графу Ростопчину гонца с просьбой, в которой сообщал: «Сего дня было весьма жаркое и кровопролитное сражение… Завтра надеюсь я… с новыми силами с ним сразиться. От Вашего сиятельства зависит доставить мне из войск, под начальством Вашим состоящих, столько, сколько можно будет. …Ради бога, прикажите к нам немедленно из арсенала прислать на 500 орудиев комплектных зарядов, более батарейных». (Труды Московского отдела Русского военно-исторического общества. М.,1912. Т.2. С.12; «М.И.Кутузов». Документы. Т.4. Ч.1. С.151). Но требуемые подкрепления и боеприпасы не прибыли к армии, тогда фельдмаршал благоразумно велел отступить. Обосновывая необходимость отступления с бородинских позиций, Кутузов писал Александру 1: «…Должен отступить еще потому, что ни одно из тех войск, которые ко мне для подкрепления следуют, ко мне еще не сблизились…». (М.И.Кутузов. Документы. Т.4. Ч.1. С.176).
В ночь на 27 августа атаман Платов получил предписание прикрывать отход русской армии с Бородинского поля за город Можайск, чтобы обозы и раненые не попали в руки врага. В помощь ему были приданы егерские полки Масловского отряда, а также Волынский и Тобольский пехотные полки. (Поликарпов Н. Боевые действия и подвиги казачьих полков…в сражении…при Бородине. С.508).
Первой с Бородинского поля тронулась артиллерия; часа через три к Можайску потянулась пехота, за ней неторопливо запылила конница. Казачий корпус Платова стоял неподвижно, не наблюдалось движения и в лагере Наполеона.
Наутро после сражения французские маршалы и генералы собрались вокруг шатра Наполеона. Ней громко критиковал бездеятельность и нерешительность императора в день битвы. Наполеон сумрачно молчал и, казалось, был согласен с резкой оценкой своей деятельности в день Бородина. Прискакал адъютант и донес, что русские отступают. Лучики радости засветились в потухших было глазах императора, он приказал атаковать корпус Платова. Плотная масса французской кавалерии грозной лавиной двинулась на казаков. По всему полю вскоре завертелись карусели индивидуальных поединков. Несмотря на численное превосходство, противнику не удалось сломить сопротивление неуловимых и юрких казаков. Более шести часов Платов сдерживал натиск французской кавалерии, медленно отступая к Можайску, где и остановился на ночь.
Утром следующего дня французы начали наступление на Можайск. Умело используя конную артиллерию, атаман приостановил атаки врага. Но некоторое время спустя французская пехота вновь полезна на позиции корпуса. Снова разгорелся бой. И только, когда русские обозы и повозки с ранеными отошли на значительное расстояние, Платов отступил перед превосходящими силами противника, оставив ему Можайск. Вскоре он, под напором превосходящих сил французов, вынужден был отойти к селу Моденово, располагавшемуся всего в трех верстах от главных сил Кутузова. (Бородино: документы, письма, воспоминания. М., 1962. С.105, 115-116). Поставив в вину Платову неоправданно быстрое, по его мнению, отступление, Кутузов 28 августа заменил его на посту командующего русским аръергардом, поставив во главе его генерала М.А.Милорадовича. Мог ли казачий атаман со своими немногочисленными и уставшими донельзя казаками успешно и долговременно противостоять превосходящим силам противника в этот период? Вряд ли. Это подтверждают очевидцы и участники тех событий. Например, весьма осведомленный полковник Генерального штаба (затем генерал-майор и начальник военной полиции во Франции в 1814-1815 гг.) И.П.Липранди* в своих мемуарах отмечал, что в тот момент воодушевленный победой на Бородинском поле и отступлением русской армии «неприятель напирал сильнее, нежели накануне», что отстранение Платова от командования русским аръергардом «имело и другой источник или причину». (Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников.Вып. П. Вильна, 1903.С.35). На этот источник и причину указал в своей «Характеристике полководцев 1812 года» прямолинейный генерал А.П.Ермолов, считая, что Кутузов «не имел твердости заставить Платова исполнять свою должность, не смел решительно взыскать за упущения, мстил за прежние ему неудовольствия и мстил низким и тайным образом». (Ермолов А.П. Характеристики полководцев 1812 г. // «Родина». 1994. № 1. С.60).
В одном из воспоминаний, относящихся августу 1812 года, сказано: «Наполеон всей массою своих войск давил на тыл русской армии, стараясь овладеть московской дорогой. Сдерживать этот страшный поток поручено было одним казакам, и Платов с успехом выполнял возложенные на него обязанности. Но Кутузов требовал большего: он хотел иметь армию Наполеона не менее как на день, на два ходу, а не на 20-30 верст, и всю вину слагал на Платова, к которому питал личное нерасположение еще с турецкой войны. Это приводило Матвея Ивановича в большое «сокрушение». (Цит. по А.Захаревич. Малоизвестные страницы Бородинского сражения (Почему среди награжденных не оказалось атамана Платова?) // «Мелиоратор Дона» (Ростов-на-Дону). 23.10.1990).
Адъютант Кутузова А.И.Михайловский-Данилевский, знаменитый в будущем историк Отечественной войны 1812 года, вспоминая период с 27 по 28 августа 1812 года, писал, что раздражение главнокомандующего в отношении донского атамана доходило до крайности. «Он бранил Платова, который в сей день командовал аръергардом, - писал Михайловский-Данилевский. – Вот, между прочим, собственные слова его: «Он привел неприятеля в наш лагерь, я не знал, чтобы он был такой г…няк». («Записки Михайловского-Данилевского.: 1812 год». // «Исторический вестник». 1890. № 10. С.146. Д.М.Волконский отметил в этот период в своем дневнике: «У Платова отнята вся команда, и даже подозревают и войско их (донских казаков – М.А.) в сношениях с неприятелем». («1812 год: Военные дневники». С.144).
Первого сентября 1812 года в деревне Фили, расположенной на Поклонной горе недалеко от Большой дороги, состоялся военный совет, который собрал фельдмаршал Кутузов. В четвертом часу пополудни в просторной избе крестьянина Андрея Севастьяновича Фролова собрались наиболее видные генералы и полковники русской армии.
Так как протокол военного совета не велся, историки до сих пор спорят о персональном составе участников этого совета. Точно на нем присутствовали генералы: М.Б. Барклай де Толли, Л.Л.Беннигсен, Д.С. Дохтуров, Ф.П.Уваров, Н.Н.Раевский, А.П.Ермолов, А.И.Остерман-Толстой, П.П.Коновницын, С.Н.Ланской, полковники К.Ф.Толь и П.С.Кайсаров.
Присутствовал ли на этом эпохальном совете атаман донцов Платов или кто-нибудь из казачьих генералов?
О том, что атаман Платов участвовал в военном совете в Филях упоминается в донесении генерала Л.Л. Беннигсена Александру I от 19 января 1813 года из Вильны. (Харкевич В. Военный совет в Филях. - // «Военный сборник». № 1. 1903. С. 241).
В «Записках неизвестного о сдаче Москвы», опубликованных в книге Константина Военского «Отечественная война 1812 года в записках современников» Платов также упоминается в числе участников военного совета. (Военский К. Отечественная война 1812 года в записках современников. СПБ.,1911 г. С.83.)
Один из первых и добросовестных историков Отечественной войны 1812 года, сам участвовавший в ней, капитан Лейб-гвардии егерского полка Дмитрий Ахшарумов в своем «Описании Отечественной войны 1812 года» упоминает Платова в качестве участника военного совета в Филях. (Ахшарумов Д. Описание Отечественной войны 1812 года . СПб., 1819 г.).
Об атамане Платове, как участнике совета в Филях пишет такой авторитет и знаток истории Отечественной войны 1812 года, как академик Евгений Викторович Тарле в книге «1812 год». (Тарле Е.В. 1812 год. М., 1961. С.565.)
П.П.Коновницын и А.И.Михайловский-Данилевский также упомянули Платова в качестве участника военного совета в Филях. (Харкевич В. 1812 год… Вып.1. С.128: Михайловский-Данилевский А.И. О сдаче Москвы. // «Русский вестник». 1819. № 5-6. С.11.).
Правда, большинство историков, писавших об этом событии, не включают донского атамана Платова, или кого-нибудь другого из казачьих генералов (например, командира Лейб-гвардии казачьего полка графа Василия Орлова-Денисова) в число членов военного совета в Филях. Полный анализ исторических документов дает возможность сделать вывод, что Платов, отстраненный от командования аръергардом с формулировкой «за быстрое отступление», не мог быть участником знаменитого совета. (Безотосный В.М. Донской генералитет и атаман Платов в 1812 году. М.,1999. С.83.).
Кутузов, слегка выдвинувшись из своего угла к свету, открыл совет вопросом: «Принять ли сражение перед Москвой или отступить за оную?»
Встал импульсивный Беннигсен и возбужденно заговорил:
- Господа! Мы спасем армию и Москву, когда сами пойдем атаковать неприятеля. Нам сие потому исполнить можно, что Наполеон отрядил корпус вице-короля Италианского обойти нас справа и другой корпус, чтобы обойти нас слева – от сего силы его гораздо уменьшились. Сверх того, многие тысячи мародеров расстраивают его армию, а посему, если мы пойдем прямо на него, то он будет неминуемо разбит, а оба корпуса, посланные, чтобы обойти нас, будут сами отрезаны. Если вы сего мнения не примите, я предлагаю стянуть все наши силы к левому крылу, стать к стороне дорог Смоленской и Калужской, имея позади нас Воробьевы горы и тут ожидать, что неприятель предпримет.
Всегда осторожный и рассудительный Барклай де Толли предложить отходить.
- Если бы мы были намерены атаковать, - сказал он, то сие надлежало бы прежде, не надобно подходить близко к Москве, потому что гибель наша неизбежна в случае отступления чрез оную.1
Барклая поддержали генералы Раевский, Остерман-Толстой, Ермолов, Ланской, полковники Толь и Кайсаров. Остальные были за предложение Беннигсена.
Доводы Барклая и других генералов не подействовали на Беннигсена, который продолжал настаивать на сражении у стен Москвы. Его пыл охладило вежливое, но полное глубокого сарказма напоминание Кутузова о катастрофе под Фридландом, где Беннигсен завел русскую армию в точно такое положение, как теперь, поставив ее тылом к обрывам реки Алле. Здесь же, под Москвой, были крутые берега Москва-реки. Там позиция русских разрезалась оврагом, здесь – речкой Карповкой. Там Беннигсен обрек русскую армию на поражение, и тысячи русских солдат погибли от артиллерийского огня на улицах горящего Фридланда и в волнах реки Алле.
Барклай де Толли, настаивавший на отступлении, предложил идти на Волгу, добавив, что «Волга, протекая по плодоноснейшим губерниям, кормит Россию».
- Но мы должны помышлять теперь не о краях, продовольствующих Россию, но о тех, которые снабжают армию, - произнес Кутузов. И, немного погодя, тихим, но решительным голосом добавил: - С потерею Москвы еще не потеряна Россия. Первою обязанностию поставляю сберечь армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самим отступлением Москвы приготовим мы неприятелю неизбежную гибель. Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно завершить войну. Но, когда уничтожится армия, погибнет и Москва и Россия». Затем, немного помолчав, Кутузов решительно заключил:
- Приказываю отступать! (Михайловский – Данилевский А.И. Указ. соч. Т.1. С.286, 290).
Биограф атамана Платова А.И.Сапожников опубликовал архивный документ, в котором говорится: «Платов (которого забыли звать на совет) пришел ночью и согласился с Барклаем». (Сапожников А.И. Граф Матвей Иванович Платов: Опыт научной биографии. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. СПб.,1995. С.121).
В сумерках того же дня в армии стало известно о решении ее главнокомандующего оставить Москву. «Уныние было повсеместное, - писал очевидец. - Рядовое офицерство и солдаты были совсем сбиты с толку всеми этими категорическими заявлениями главнокомандующего о том, что Москва ни за что не будет сдана и внезапным результатом военного совета в Филях».
«Я помню, - писал другой современник этих событий, - когда мой адъютант Линдель привез приказ о сдаче Москвы, все мы пришли в волнение: большая часть плакала, многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного отступления, или лучше, уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почёл сей приказ изменническим и не трогался с места до тех пор, пока не приехал на смену его генерал Дохтуров».
На рассвете второго сентября русская армия начала движение по улицам Москвы, уходя по Рязанской дороге по направлению к Бронницам. Отходом войск, вместо Платова, руководил генерал М.А.Милорадович,* в составе отряда которого находились лейб-казаки под командованием полковника Ивана Ефремова. Пытаясь дать отойти нашим обозам с ранеными, Милорадович вступил в переговоры с Мюратом, который возглавлял авангард Наполеона и заявил: «Если передовые французские войска будут слишком напирать и не дадут возможности выйти из города обозам нашим, то я, перед Москвою и самых улицах Москвы, буду драться до последнего человека и, вместо города, оставлю одни развалины». (1Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году. М.,1869. Репринтное воспроизведение. М., «Современник».,1994. С.86.
Французы согласились, а дальше началось что-то, мало похожее на войну, когда наступающие французы и отступающие лейб-казаки перемешались в общую мирную массу…
«Зная о начатых переговорах, полковник Ефремов не препятствовал такому сближению неприятеля, - записано в «Истории лейб-гвардии казачьего полка, - тем более, что в цепь нашу смело въехал сам Мюрат. Остановив лошадь, Мюрат спросил: «Не говорит ли по-французски кто-нибудь из офицеров?» К нему подъехал молодой казачий офицер. «Кто начальник этого аръергарда?» - спросил Мюрат. Офицер указал на пожилого человека, воинственного вида, в казачьем мундире: это был полковник Ефремов. «Спросите его, - продолжал Мюрат.- Знает ли он меня». Молодой офицер исполнил это поручение и отвечал: «Он говорит, государь, что знает ваше величество и всегда видал вас в огне». Разговаривая таким образом, Мюрат обратил внимание на бурку, которая была на плечах полковника Ефремова и заметил, что эта одежда должно быть очень хороша на биваках. Когда это замечание было передано Ефремову, тот молча снял с себя бурку, подал ее Мюрату. Отвечая на любезность Ефремова такою же любезностью, Мюрат, в свою очередь, отдарил его часами». (Хрещатицкий Б.Р. История Лейб-гвардии казачьего полка. СПб., 1913. С.332)
К вечеру главные силы русской армии сосредоточились у деревни Панков, в семнадцати верстах от Москвы, где была назначена первая ночевка.
По-разному уходили из Москвы войска. Два батальона московского гарнизона шли мимо Кремля с музыкой.
- Какая каналья велела вам, чтобы играла музыка? – закричал генерал Милорадович, обращаясь к начальнику гарнизона генералу Брозину
- По уставу Петра Великого, - ответил Брозин, - когда гарнизон оставляет крепость, то играет музыка!
- А где написано в уставе Петра Великого о сдаче Москвы?! – зло выкрикнул Милорадович. – Извольте велеть замолчать музыке! (Недаром помнит вся Россия. М., 1987. С.110).
К середине дня все московские заставы были запружены населением, бегущим уже после первых слухов о результатах Бородинской битвы и об отступлении русской армии к Можайску. Толпы народа, растерянные и потрясенные идущей на них грозой в лице Наполеона и его армии, теснились целыми днями на улицах. Одни считали, что Москва погибла, другие до последней минуты верили, что Кутузов даст еще одно сражение под стенами Москвы. Десятки тысяч людей бежали из Москвы, опережая армию, разливаясь людскими реками по всем дорогам и без дорог идя по пашне. Все пространство к востоку от Москвы на десятки верст было покрыто беглецами.
«Улицы опустели, - вспоминал те дни Сергей Глинка. - …Знакомые, встречаясь друг с другом, молча проходили мимо. В домах редко где мелькали люди. Носились слухи, что Мюрат взят в плен. Уверяли, будто государь в Сокольниках на даче у графа Ростопчина, где Платов имел с ним свидание. Слушали и не слышали; мысли, души, весь быт московский были в разброде». (Недаром помнит вся Россия. М., 1987. С.110).
Атаман Платов в числе последних покинул Москву. Везде по дороге ему встречались возбужденные жители первопрестольной. С болью в сердце наблюдал Матвей Иванович, как люди покидали родные дома, несли на руках испуганных детей, тащили стариков и больных. Страшно было сознавать, что в городе остались тысячи раненых, которых не успели эвакуировать, и на улицах разыгрывались душераздирающие сцены, когда раненые выползали из домов и умоляли своих уходящих товарищей лучше прикончить их на месте, чем оставлять на милость врага.
Вскоре в Москве осталось не более десяти тысяч жителей. Те, кто не успел заранее выбраться, находили себе убежище в близлежащих селениях. В Москве остались либо настоящие патриоты, либо охотники пограбить оставленные хозяевами лавки и дома.
Позже этому страшному событию в истории России была посвящена не одна песня, сложенная народом. В одной из них пелось:
Ой да отчего же, али отчего
Вот наша да армеюшка,
Да она же, она потревожилась?
Потревожилась армеюшка
Вот наша казачая,
Потревожилась темною ночею.
Как ходит по армеюшке
Вот наш атаманушка,
Эй да ходит, вот он пробуждает:
«Ой да вставайте, пробуждайтеся:
Бонапарт-то, вот и он злодей наш,
Вот он ходит-гуляер, -
Поразбил он, вот разорил,
Вот он, француз-варвар,
Разорил всю кременну Москву!».
Что не чернь-то будто во поле,
Не чернь, она во чистом поле,
Да что там в поле зачернелося?
Зачернелось это полюшко.
Да вспахано это полюшко,
Вот полюшко российское,
Не коневыми оно копытами;
Ну засеяно это полюшко,
Вот поле российское,
Не всхожими оно семенами,
Ну усеяно это полюшко,
Вот поле российское,
Эй, казацкими оно головами;
Заборонено это полюшко,
Вот поле российское,
Не дубовыми оно боронами;
Заволочено это полюшко,
Полюшко российское,
Оно цветным казацким платьем.
Как и тут наш атаманушка
Ездит по армеюшке,
Ездит, сам он разъезжает;
Да и сам наш атаманушка
Он своих казаченьков
Речью сам-то утешает:
«Как и вы-то, мои казаченьки,
Вот мои станишнички,
Эй, дети мои, малолеточки!
Кабы Бог-то бы послал,
Вот мои станишнички,
Эй, послал бы нам вора поймать, -
Ну тогда то бы, тогда,
Мои малолеточки,
Ну спустил бы вас на батюшку тихий Дон!»
Отступление русской армии и вскоре начавшийся грандиозный пожар Москвы сильно подействовали на уже немолодого предводителя донцов. Именно к этому времени относится клятва Платова отдать в жены любимую дочь Марию тому казаку, солдату или офицеру, кто убьет или возьмет в плен французского императора. (Струсевич А. Герои Дона. Псков, 1898. С.78). Эта клятва, как теперь ясно из мемуаров некоторых офицеров Великой армии, стала известна французам. В своих воспоминаниях французский бригадный генерал Антоний Дедем писал: «В армии громко говорили, что атаман Платов обещал руку своей дочери тому, кто доставит ему Наполеона живым, будь это даже простой русский солдат». (Французы в России. Ч.2. М.,1912. С.146).
Позже было выпущено несколько гравированных картинок с изображением дочери Платова. Надпись на одной из картинок гласила: «Из любви к отцу отдам руку, из любви к Отечеству – сердце». (Струсевич А. Герои Дона. Псков, 1898. С.78). На другой гравюре Мария была изображена во весь рост со знаменем в руке, на котором шла надпись на английском языке: «Я, генерал, граф Платов, обещаю отдать мою дочь в замужество тому казаку, русскому, пруссаку, немцу, шведу, турку, Джон Быку, Сауни Быку, Падди Быку и всякому другому Быку, который принесет мне голову маленького Бони – живого или мертвого». У ног Марии был виден стреляющий из лука Амур и стояли два мешка денег. Справа художник изобразил остатки Великой армии, отступающей по шею в снегу, а сам Наполеон спасается от лихой казачки на коньках.
Имелась еще и третья гравированная картинка, относящаяся к периоду отступления Великой армии, на которой младшая дочь Платова на аргамаке гналась за Наполеоном, который в образе нашкодившей лисицы удирал от грозной казачки.
По Смоленской дороге Наполеон со штабом въехал на Поклонную гору, лежащую в трех верстах от Москвы. Остановив коня, он молча взирал на Москву, скрытую легкой дымкой осеннего утреннего тумана. Маршалы, еще недавно раздраженные нерешительным поведением Наполеона в день Бородинского сражения, при виде величественной панорамы Москвы забыли о своем недовольстве и радостно толпились позади императора, восклицая:
- Moscou! Moscou!
- Так вот он, наконец, этот знаменитый город! – воскликнул Наполеон и, немного помедлив, добавил: - Давно пора! Теперь война кончилась, мы в Москве. Россия покорена, я предпишу ей такой мир, какой мне надобен, и вы, французы, упившиеся всеми удовольствиями, возвратитесь во Францию в новых и неувядаемых лаврах! (Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году. С.85).
Наполеон нетерпеливо потоптался на месте, ожидая депутацию из поверженного города (он почему-то ждал «бояр», которых в России давно и в помине не было). …Время шло, а депутация из Москвы не появлялась. Осеннее солнце медленно склонялось к вечеру, а Москва оставалась безмолвной и мрачной. Наконец появились офицеры, побывавшие в Москве, и сообщили, что город пуст.
- Не может быть! – невольно вырвалось у Наполеона. Он на лошади спустился с Поклонной горы к Дорогомиловской заставе и снова стал ждать «бояр». Маршалы заметно нервничали.
- Сир, да входите же в город, он пуст! – торопил императора темпераментный Мюрат. Но Наполеон, гордость которого была уязвлена столь непривычно-непочтительным отношением к нему жителей покоренного города, мрачно насупившись, чего-то ждал.
- Может быть, эти жители не умеют сдаваться? Здесь все ново, как для нас, так и для них». Потом, оборотясь к государственному канцлеру Дарю, сказал: - Москва пуста! Какое невероятное событие. Надо туда проникнуть. Идите и приведите мне бояр!
Исполнительный Дарю уехал и вскоре вернулся с несколькими невзрачного вида личностями, вероятно, иностранцами, потому что они свободно говорили по-французски. Полупрезрительно посмотрев на них, Наполеон спросил:
- Где же начальство Москвы?
- Никого нет, сир! – ответили ему.
- Где магистрат? Где Ростопчин?
- Поехал провожать Кутузова.
- Где жители?
- Их немного осталось в Москве, и те спрятались, сир! (Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году. С.87).
Наполеон окончательно убедился, что произошло нечто непривычное в его военной практике, что не будет повторения триумфальных въездов, какие были в покоренных городах Австрии, Пруссии, Италии, Польши. Незнакомая и непонятная Россия враждебно собиралась для всенародной войны. Наполеон пожал плечами и, повернувшись спиной к приведенным из Москвы иностранцам, воскликнул:
- Прогоните эту сволочь и приведите мне настоящую, почетную депутацию!
Когда же посланные в Москву адъютанты вернулись ни с чем, Наполеон, нервно двигаясь быстрыми шагами взад-вперед, снимая и надевая перчатку, в сердцах проговорил:
- Русские еще не знают, какие последствия повлечет взятие их столицы! Вперед! (Россия и Наполеон. С.165).
Гусары Десятого Польского полка во главе с полковником Яном Уминским первыми вошли в Москву, за ними двинулись прусские уланы, затем вюртембергские конные егеря. В напряженном молчании двигались французские гусарские и егерские полки. Москва впервые за двести лет наполнялась вражескими войсками, которые еще не ведали какие испытания ждут их в сердце России…
Войдя в Москву, Наполеон тотчас издал известие о занятии древней русской столицы. В нем говорилось: «Великая битва 7 сентября (нового стиля - М.А.), то есть Бородинская, поставила русских вне возможности защищать Москву, и они оставили свою столицу. Теперь три с половиной часа наша победоносная армия вступает в Москву. Император сейчас прибыл сюда». (Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году. С.87). Скорыми курьерами это известие было тут же отправлено во все европейские столицы, где вскоре состоялись невиданные торжества.* В Париже особо торжественно отмечали взятие Наполеоном Москвы. Знаменитый актер Тальма прочитал известие о захвате русской столицы с театральной сцены. Во всех парижских церквах пели «Te Deum». Город был иллюминирован. Правда, за всеми этими торжествами не догадались отслужить поминальные молитвы по десяткам тысяч погибших на Бородинском поле и умерших от ран. (Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году. С.89).
Генерал-губернатором Москвы Наполеон назначил командующего Молодой гвардии герцога Тревизского маршала Мортье (в посленаполеоновскую эпоху был военным министром Франции), а комендантом – генерала Дюронеля. (Любецкий С.М. Русь и русские в 1812 году. С.89). Для создания видимости самоуправления города был создан так называемый муниципалитет, состоявший из двадцати двух человек, утвержденных Наполеоном.
В истории Москвы начиналась жуткая полоса иноземной оккупации, первая с 1612 года и последняя в ее истории вообще…
Михаил Астапенко, историк, член Союза писателей России.