Осеннюю даль пожар зари узорил лазурным отблеском небес. Был слышен хриплый крик гагар. Ввечор, в роскошных чертогах отеля «Бельведер», на балу, устроенном в честь Дня Ангела Великого князя Ульриха Ермолаевича, с самого начала было зябко, оживленно и шумно. Сверкали в дамских ушах бриллианты, яхонт, бирюза, перламутр, нержавейка. Шампанское, мадера, граппа, кюммель, перно, сакэ, гранатовый кисель и квас лились рекой в этот светлый омут порока.
Шустрые половые, специально выписанные к торжеству из Междуречья, в расшитых кумачовых рубахах виртуозно сновали между гостями с подносами с канапе, раками, устрицами, салом и расстегаями. Сводный Камерный оркестр цыган играл Штрауса, Монти, Листа, Сарасате, Монтеверди и Оффенбаха. Гости: камергеры, юнкера, камеристки, гоф-маршал, модистки, канцлер, самозабвенно танцевали польку-бабочку, мазурку, жок, хабанеру, сиртаки и канкан. Какой-то аноним во фраке уже блевал в углу огромной залы в дрессуар, кто-то спал на бержере, вольготно разбросав члены тела своего по всему пространству одра.
Особое внимание в этой пестрой, шумной толпе, привлекала невероятной красоты дама с высокой прической, в шикарном красном, ажурном платье-гляссе из тарлатана, скромно, и одиноко стоявшая возле мраморной колонны, неторопливо потягивая живительную влагу сакэ из керамического очоко. В ней без труда можно было узнать великую балерину Матильду Ксешинскую, покорившую своим искусством хореографии Европу, Азию и Африку.
Продираясь сквозь суету, и бушующую, потную, трясущуюся массу тел танцующих господ, как через непролазную сельву, к великой танцовщице устремилась кораблем блистательная брюнетка, красавица, в бриллиантовом колье и в безрассудно декольтированном платье. Наконец, она оказалась рядом с очаровательной избранницей Терпсихоры.
- Ксешинский! Матвей! Ипать колотить! Ты ли это? – тяжело дыша, воскликнула запыхавшаяся красавица, поправляя измятые ризы, сбившийся набок тюрнюр, растрепанную в толпе прическу.
- Чу! Исидор? Дункан? Вы? – в невероятном удивлении воскликнула великая балерина, побледнев от неожиданного явления, роняя керамическое очоко с сакэ на паркет. Власы ее на секунду встали дыбом. Дамы нежно и трогательно обнялись, как и подобает чувственным людям, разлученным силой исторических обстоятельств.
- Что с тобой случилось, поручик? – Дункан сильно, по-дружески хлопнул балерину по крепкому, покатому плечу, - Ты совсем не похож на себя прежнего!
- Да и вы, штабс-капитан, совсем уж не тот, молодцеватый герой Брусиловского прорыва, - горько усмехнулась Ксешинская.
- Что да, то да…. – легко согласился штабс-капитан, - Много воды утекло! А помнишь ли, поручик, наше масштабное наступление в Пруссии. Битва при Таненберге…Славные были времена! Так ведь?
- О! Да! Как не помнить, штабс-капитан! – с печалью в голосе, отвечала Ксешинская, - Это был наш косяк! Войска Пауля фон Гинденбурга, наголову разгромили наши части. Мы с вами еле выбрались из этого срамного пекла. Насколько я помню: командующий фронтом, генерал Самсонов, не смог принять это поражение и покончил с собой.
Дамы склонили головы и помолчали минуту, вспоминая погибших товарищей.
- Ну, теперь расскажи мне, Ксешинский, что случилось с тобой? – прервал паузу Исидор Дункан, закуривая длинную, душистую папиросу «Гитана», - Отчего ты пошел в балерины? Как ты стал Матильдой?
Поручик тяжело вздохнул, в слепом отчаянии покрутил головой, поправил сползшую бретельку лифчика.
- Да ты, Айсейдора и сам все понимаешь. Когда к власти пришли большевики, развязав кровавый режим репрессий, мне пришлось спешно сменить имя, профессию, образ жизни и даже пол. Поскольку я с детства любил танцевать, то решил связать остаток жизни с балетом. Ты же помнишь, я еще в окопах виртуозно крутил фуэте. Я ведь бывало, крутил фуэте по тридцать два раза на краю окопа. Снайперы австрийские никак не могли в меня попасть. Как говорится: «Не соберешь овес – наглотаешься слез!»
- О, да! Это было прекрасное зрелище! – восторженно воскликнул штабс-капитан Дункан, - Я, Матильда, подсознательно, невольно, завидовал тебе. Я ведь тоже любил танцевать. По ночам, в дозоре, когда войска пребывали во власти Морфея, я танцевал в одиночестве на передовой. Ты же помнишь, как я танцевал галоп!
- О! Да! Галоп! Аллюр! Иноходь! Переход на рысь! Это было великолепно! Конь под тобой гарцевал, как Буцефал! Да что там Буцефал! Как Конек-горбунок, как Сивка бурка, вещая каурка!
- Ну, уж ты прямо скажешь тоже, Сивка бурка…. - смутился Айсейдор Дункан, - Мне до Сивки бурки еще ссать да ссать! Хотя именно я основала школу свободного пластического танца на основе древнегреческого синкретичного искусства…
Друзья весело рассмеялись, и, взявшись за руки, чмокнули друг друга в карминные губы. Оркестр грянул «Во саду ли, в огороде». На сцену вышел великан Федор Шаляпин в шубе. Зал восторженно рукоплескал великому певцу.
- Ну и кто же тебе детородный хуй кастрировал? – спросил Дункан, выпуская из носа дым замысловатыми кольцами.
- Профессор Преображенский. Слыхал про такого?
- А как же! Светило! Говорят, он самому Ленину что-то там пришивал….
- А кто сиквестировал твой яшмовый стержень? Я в бане наблюдал его однажды. О, как же жаль терять такую красоту!
- Я сам себе отсек. – с некоторой толикой гордости ответил Дункан, - Шашкой своей вострой. Отсек вместе с бубенчиками! Одним ударом!
Айседора Дункан рубанула воздух воображаемой шашкой, показывая, как она отрубила себе срамной уд.
- Да! Ты был великий мастер рубить шашкой все что попадет под горячую шашку. – с уважением и восторгом произнес Ксешинский, - Извини за нескромный вопрос, Айсейдора. Я читал в газете, что ты с поэтом каким-то сочетался браком?
- Есть такое. Сережкой звать его. А куда денешься? Конспирацию блюсти надо! А ты? Ты с кем мутишь?
- Я? Я в основном с царственными особами. А что мелочиться? Живу в чертогах богача. В обетах роскоши нечистой.
- Любо! Так держать! Жизнь одна. И прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.
- Прекрасно сказано! – одобрила поручик Ксешинская.
- Кстати! А что слышно про ротмистра Витьку Колонтай? Славный был боец! Бесстрашный, бедовый!
- О! Витька Колонтай сейчас не Витька вовсе, а Виолетта. Да он и не ротмистр уже. Он сейчас нарком!
- Эх! Так и не завязал! – с горечью ярился Дункан, в отчаянии хлопнув себя по персям, - Я ему еще тогда в четырнадцатом говорил: завязывай с опиумом, Витек…Он как с Шанхая вернулся….
- Да нет. Ты не понял, Айсейдора. Колонтай сейчас - народный комиссар, нарком, значит. Он с Пашкой Дыбенко, матросом мутит. А Пашка сейчас комиссар по делам морского флота. Кто был ничем, тот стал всем….
- С Пашкой, с этим плутом, смрадным халявщиком? – в отчаянии воскликнула Айсейдора, закрыв ладошками лицо, - Ужас! Несносный! Он и ко мне под тюрнюр ручищами лазил, в кусты рододендрона пытался затащить. Я его отшила! Фи! Какая пошлость!
- Так ведь он не Пашка вовсе. Полину Дыбенко помнишь, девчушку из кардебалета? Она в труппе Вацлава Нежинского еще танцевала.
- Полина? Как же! Помню! Худенькая такая? Грудь второго размера? С низкой социальной ответственностью? Я, к своему стыду, к ней в бордель не раз наведывался в Петербурге.
- Профессор Преображенский этой бедовой девахе, Полинке мое хозяйство пришил! Вместе с бубенчиками! А мне ее грудь второго размера приспособил. Вот пошшупай!
Штабс-капитан без особого энтузиазма безразлично потискал новую грудь поручика Ксешинского.
- Да. Какое невероятное легкомыслие! О! Как далеко шагнула медицина! – штабс-капитан Дункан закрыла в притворном отчаянии глаза, и замахала подле носа веером, - А что слышно про Игорька Арманд?
- Игорек, говоришь? Да он уже десять лет как – Инесса!
- Инесса? О! Чудеса-мудеса! А Карл? Карл Цеткин? Неужели и он?
- Представь себе, Айсейдорка! Он давно уже – Клара!
- Клара! Ха-ха-ха-ха….Украла у Карла корралы… Ха-ха-ха-ха…. Да! Как, все-таки, политическая парадигма меняет людей!
«Лю-у-у-у-д-д-д-д-д-и гибнут за мета-а-а-ал-л-л-л-л-л-л-л….» ревел со сцены великий певец, обращаясь к прелестницам-танцовщицам, простирая к ним белесые, нетруженные руки. Айсейдора Дункан некоторое время, прикрыв в истоме густо насурмленные глаза, слушал пение, притоптывая в такт бритой ножкой в сафьяновой туфельке, потом как будто бы очнулся от забытья.
- Слышь, Матильда! А вот - Федор? Федор Шаляпин? Он у нас - кто?
- Федор? Шаляпин? – Ксешинский улыбнулся своей широкой, белозубой, доброй улыбкой, - Шаляпин – это мужик! Он, похоже, один не менялся…..