Уходил Ганбаатар на войну, провожали его бабка, мать, две сестры и невесты. Каждая просила внимания, мол я тебя буду лучше других ждать, жалостней молиться и больше молока в степь лить.
А он в степь посмотрел, да и сказал им:
- Вижу глаза только одной женщины, а вы позади останетесь и ушел со Смертью встречаться.
Любой воин помнит о том, что эта встреча неизбежна. Вряд ли она будет дома, в тепле и сытости, среди счастья. Скорее всего будет боец молод, крепок телом и разумом, разгоряченный боем. По-мужски красивым будет. К мужской стати все липнут. Дерзкое - Бога задирает, а уж Смерть дерзким любуется. И с таким молодцем у нее не сразу..., насладиться ей надо. И хоть важная Смерть персона, но бабьей породы.
Ганбаатар встретил Смерть - и рядом ее видел, и в глаза ей насмешливо смотрел, пару раз даже лежал под ней и на ней лежал, правда осторожно, как с девчонкой. А вот в морду давал ее прихвостням - липкому поту, да холоду, поэтому почти всегда жарким оставался, да и насмешку с лица не снимал. Влюбилась в него Смерть как и его невесты, смалодушничала и призналась. А он ухмыльнулся, к себе покрепче прижал и шепнул:
- Четвертой будешь... Смерть опешила и говорит: - Единственная я в своем роде, лучше не зли. А Ганбаатар ей в ответ:
- Три невесты есть у меня уже, ты - четвертая, по-другому не будет. И еще сильнее ее в себя вжал, чтоб понимала силу и крепкое мужское слово. Смерть обиделась, но смирилась, делать-то что? Мужик есть мужик.
Стала она ему на войне верной спутницей. Другие-то дома, молоко в степь плещут, возвращения ждут. А влюбленная Смерть дорогу ему чистит, куда б не пошел, она впереди - крылья черные развернет, руки вперед вытянет с бледными ладонями, и мертвенеет пространство, в хрупкое стекло превращается все живое - зверье войны... А стекло разбить - считай раз стукнуть, пару раз встряхнуть, да бросить.
Из любого ада с влюбленной Смертью выходил Ганбаатар. В передышках засыпал, голову ей на колени положит, смотрит в ее глаза и с насмешкой засыпает. А она голову ему гладит и в спокойное спящее лицо смотрит, роднится с его сильным телом, да непокорным духом. Така любофф...
Время летит, война идет, а невесты скучают. Мужика нет - всегда скучно. Старым бабкам не скучно, сами со смертью спорят. Матерям не скучно - делом заняты да приглядом, "шоб еще хто на войну с семьи не утопал". Сестры горюют конечно, вроде родна кровь, но коли присмотрят себе кровь другую, сразу по природному зову все в них к чужому тянется...
Беда лишь с невестами: глаза о пространство мозолят, молитвами облака теребят - аж Богу тошно, чертям весело!, а в девках все по любви чешется... Да вот разум-то не так причесывают.
Первая Ганбаатарова невеста лепешек напекла, мяса навялила, ааруУлу насушила и в гости на войну поехала... Доехала она, Ганбаатар на радостях через самое пекло к ней рванул. А Смерть впереди! охраной его с распростертыми крыльями, вытянутыми руками... Пространство живое Дзинь! и вдребезги, ни мяса, ни хлеба, ни невесты. Война... мать ее! -Смерти, то бишь, мамка.
Вторая невеста на судьбу первой посмотрела и по-другому сделала... - Лепешек напекла, мяса навялила, ааруУлу насушила и письмо отправила. Письмо - не живая душа, но если в него дух дома вложить, свой запах оставить, да словом пространство встряхнуть заодно со смертью - считай мужик пока читает - твой, а если запомнит, что прочтет - пока жив, тоже твой.
Получил Ганбаатар и еду, и письмо... Поел как дома, запахом голову задурманил, а от слов душу вон вынесло. Забыл он, что за Смертью по войне ходит. Вынесло его под купол небесный, да так взвыла его душа, что небо вдрызг разнесло, а заодно и землю под его ногами. Ладно Смерть успела подхватить, да бездыханное тело к своей бестелесности прижать ртом, чтоб дух не выплыл. Душу Габаатар отдал тогда, выжил с духом своим, да ощущением объятий Смерти на теле. Так с ней и породнился.
Третья невеста молоко в степь лила, молитвами чертей смешила, оглохшего Бога хлебом задабривала, да все впустую. Не вспоминал ее Ганбаатар. Когда со Смертью сроднился - другие уже не нужны. Поплакала невеста, вышла на мороз, воздуха в легкие набрала, разум-то ее и остыл. Взяла она ящик с землей да в него корневища жарков посадила, поставила поближе к огню - и свет есть, и тепло. Взошли жарки зимой - яркие как пламень и весной пахнут... Так и разделилось обманутое пространство - выйдешь вон, там зима, зайдешь внутрь - весенний свет и запах из жилья не вытравить. - Волшебство однако. За жарками и песнь вместо кома в горле зажурчала, переливается себе, далеко не слышно, да цветы головками в такт качают. Все вокруг забытой невесты улыбается, да и сама она с улыбкой душой плывет.
Ганбаатар друзей хоронил, во сне тяжелом на небесную лодку укладывал, отправлял попрощаться с родной Землей. Землю свою он помнил, Земля же дух, не душа. Ее он помнил, жарки помнил, песни гортанные... Звуки пространства - тоже дух. Как дух Земли его дух вспомнит, так и губы ломает то ли усмешка, то ли улыбка. Другие-то черты давно каменными война сделала, одни губы живыми остались. Слишком много он небесных лодок на родину отправил, шоб лицо жило. Ни одна из лодок за ним не приплыла, ни один из друзей обратно к нему не вернулся. Только Смерть по вечерам преданно ему в глаза смотрит, да по голове гладит - любит...
Один друг его - насмешник неугомонный - плыл на небесной лодке над Землей, да и заприметил зимой стылой жарки огненные. Сверху же видно, где пространство разум разумный в клочья разодрал, чтобы оно стылость не впускало. Наклонился он с небес, да и прихватил несколько цветов другу. Приплыла лодка под утро с жарками да с архи, на бутылку стакан надет, рядом сверток с талыхом и ааруУном, на свертке угольком нацарапано:
- Выпей да поешь. Так ты с нами, брат. А жарки- девчонке подари, с которой спишь на войне.
От архи голову-то хорошо сносит, здесь закуска не в помощь. Напился Ганбаатар, да Смерть свою ... зацеловал?... Полумертвой она под ним лежала. А он ей жарки на грудь кинул, да и заснул раскинувшись. Полумертвая Смерть загрузила свою пьяную любофф в лодку и поплыла по небу да к его Земле. Над разломом его и скинула. Упал Ганбаатар головой к жаркам, ногами к очагу, да и проспал до вечера. А вечером забытая невеста пришла. Он ее и не помнит, но обмыть себя дает. Кто откажется? А она особо и не спрашивает, ясно же откуда ее мужик с неба свалился.
Год, два, три так и жили - он Смерть помнит, а она песни, да как душа улыбается, когда жарки цветут...
Смерть она такая - не забыть, если обнимала.
А жизнь - она другая, течет себе помаленьку, главное чтоб разум разумный пространство жарками рвал, если война. Свет он тихо льется, поэтому его живой водой и зовут.
