Свет только начал пробиваться из-за вершин домов, расчищая легкий туман, имеющий привычку собираться в сумерках осенней Москвы. А колокол забил особым, ворующим внимание души звоном, знаменуя воскресный день, и громко восклицая свое утвердительное: «Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!..». Он манил нежным и обволакивающим запахом ладана, так сильно подружившегося с покидающим широкие улицы туманом. Они переплетались своими бархатными фактурами в небесном танце, и, напоследок обнявшись, попрощались друг с другом на очередной осенний день.
И этот сентябрьский луч, как бы провожая к скорым холодам, давал напиться солнцем златоглавому клёну, вольно проходя сквозь него, и, обдавая всё окружающее сусальным сиянием, пробивал стекло и падал аккурат на стену одной маленькой квартирки, готовя ее к некому таинственному действу.
Стена, не имевшая на себе ничего, кроме небольшого настенного образка, до блеска очищаемого престарелой хозяйкой сего жилища, развернула себя, чисто белую, как холст, и ждала самого честного, самого настоящего художества.
Тем временем, шёлковая теплота сентябрьского солнца легла бархатным лоскутом на раскрытый диванчик подле окна, обдав собой укутанного накрахмаленным одеялом мальчишку лет 16-и, чем заставила его медленно, немного нехотя, разомкнуть глаза.
Казалось, свет поглаживает его, как добрая рука матушки в любой воскресный день, лишенный повседневного бремени. Но когда то, что так тепло напоминало маму, уже не справлялось с задачей, образок Богородицы вобрал в себя упавшего на него света и пробил луч прямо в очи мальчишке. Тут-то он и отрезвел, и позабыл о всякой лени. Мило, но, как бы, стыдливо, улыбнувшись Богородице, паренёк сел на кровать, поднял ногу в согнутое положение, и, обняв её, повернул голову налево, в сторону балкона, и упёрся щекой в колено, орошаясь солнцем и наблюдая за куполом церкви напротив дороги. Звон обволакивал его тело, удары проходили словно по каждой клеточке: «Небеса отверзаются…», - подумал мальчик, и, закрыв глаза, дрогнув сжатыми губами, плавно поднял руку, тянясь к золотому свечению. Лепестки клёна задрожали с ещё более сильным волнением, так, что это стало слышно и сквозь стекло, и свет начал отражаться с такой выстроено-точной планомерной хаотичностью, что стена квартирки с образком засияла золотыми красками, меняя рисунок на себе за мгновения. Венчала настенную картину тень мальчишки, которая, как бы, тянулась к образку Божьей Матери. Если бы там кто открыл свою душу, он бы непременно узрел шелест, и услышал шёпот ангельский, который неразрывно сопровождал это художество.
Мальчик пытался захватить как можно больше солнца, глаза его сомкнулись, вторая рука потянулась вслед за первой, и, медленно вставая, его тело подрагивало от неровных сокращений во чреве. К щекам же поступали капли. Всё так же, с сомкнутыми губами, он издавал дрожащий, будто ягнячий звук, протягивая всего себя на золото света. Наконец, уста разошлись. Горечью топя в слезах гласные он выдавил: «М…Ма…м…». Рванул, почти бросился к окну, прильнул и возрыдал: «Ма!..Ма!..». Прихлынувшее к стеклу лицо его смотрело на фотографию в рамочке на подоконнике, где был он, совсем малый, со своей матушкой, почившей неделю назад по страшной болезни. И каждый раз, как он повторял это сладкое слово, бил колокол, и бил честно, протягивая длань мальчишке, оборачивая его в очевидность понесённой Христом великой Жертвы. Он вторил мальчику: «Жизнь, Жизнь, Жизнь!», - усиливая его слёзы, громогласно исцеляя и укрепляя веру в пока ещё неведомое ему:
«Мама!», - «Жизнь!»,
- «Мама!», - «Жизнь!».
«Мама!», - «Жизнь.».