— А мне очень нравится, что мир стал сейчас вот такой. Чёрно-белый. Как в детстве!
— Фигасе у тебя детство было. Это многое объясняет, конечно, в твоём этом... всём.
— В смысле? Что тебе не так с моим детством?
— Не так, что оно у тебя чёрно-белое. Я вот помню наоборот, в детстве чёрно-белым был только телевизор «Рекорд». И то, я ещё даже близко не взрослый был, когда родители его выкинули и взяли нормальный. Я ещё, помню, помогал его выносить на помойку и всё боялся уронить, потому что мне кто-то рассказал, что кинескоп при ударе обязательно взорвётся, как прям граната. В итоге мы с пацанами его потом с помойки забрали, затащили на крышу гаража и оттуда скинули, а он просто хлоп оземь — и разбился на осколки, как обыкновенная стеклянная банка, и всё... С ним разбилось и моё доверие к людям. На целых до самого вечера.
— При чём тут телевизор?!
— При том, что детство своё я помню как раз цветным. Ярким. Сочным. Громким. Быстрым. Уж если небо — то синее, уж если дружба — то навсегда, уж если драка — то до первой крови, а уж если кровь — то алая... И помидоры не надо было солить, и так вкусно. А вот чем старше я становлюсь, тем наоборот, жизнь становится всё более тусклая, пресная, приглушённая, тормознутая... Одним словом, похожая на картинку в том чёрно-белом телевизоре «Рекорд». Сначала ты начинаешь пристёгиваться без напоминаний, а потом становится и с женщинами если поговорить не о чем, то и трахаться неинтересно...
— При чём тут женщины?!
— Да хотя бы при том, что раньше были девчонки.
— Да при чём тут... Да я вообще не о том. «Цвет», «звук»... Про запах ещё расскажи, который у тебя в детстве, небось, уж если вонять — так до тошноты. Чушь какая. Кровь из носу у него не того оттенка, понимаешь ли. Я вообще не про то! Я про то, что в детстве полутонов не было. Черный — так уж без единого просвета, белый — так уж без малейшего изъяна. В соседнем дворе жили фашисты. Все до единого были фашисты, кто жил в соседнем дворе. И не потому они были фашисты, что делали что-то такое фашистское. А просто потому что они в соседнем дворе жили. А все, кто живёт в соседнем дворе — были фашисты. А мы — наши! И мы против них, потому что мы — наши, а они — фашисты! И всё. Просто и ясно.
— И удобно.
— И легко! Легко, понимаешь? Во всех смыслах. И освоить, и нести по жизни. А потом происходит что?
— Взросление, надо полагать?..
— Потом ты взрослеешь, да. И понимаешь, что в соседнем дворе живут точно такие же, в сущности, как ты и твои друзья из твоего двора. Вообще никак не отличишь, если вас погрузить в автобусы, вывезти куда-нибудь подальше и перемешать. И на соседней улице точно такие же. И в соседнем районе аналогично... И что вот твои лучшие соседи по подъезду собаку закидали до смерти кирпичами просто так, по приколу — так они-то вот по делам своим как бы фашисты и есть. Хоть и свои. А вот Абрам из соседнего двора фашистом вроде как быть не может по определению, хоть и редкостный поц, надо сказать, но не потому, что фашист, а просто сам по себе поц. И Маша из соседнего двора фашисткой быть ну никак совсем не может, потому что ну не может же она!
— Погодь, та самая, что ли, Маша?..
— Ну допустим, та самая.
— Я смотрю, у тебя «Не может же она...» довольно долго продлилось. Но в итоге ты же понял, что она...
— Но не фашистка же всё равно! Всё остальное по списку, не будем оглашать, но не это, да и я, прямо скажем — ну такая себе жертва, особенно с похмелья.
— Так ты ж довольно редко до такой степени...
— Так и в её случае одного раза более чем достаточно. Но ты опять не о том!.. Главное-то что? А главное то, что тогда лично тебе самому просто повезло, что ты грипп подхватил и валялся дома с температурой, когда твои товарищи собаку кирпичами забивали. Потому что если бы не грипп, то ты наверняка был бы с ними... А с другой стороны, Лёха, сосед твой снизу, который всегда заводилой был, и в тот раз наверняка тоже — он после армии пошёл работать в органы и геройски погиб. Причём реально геройски, просто в выходной не в форме шёл куда-то, заметил неравную драку, полез разнимать... Нет, ну может, конечно, и глупо, а вовсе не по-геройски, но не по-фашистски точно. А Серега стал детским врачом и, говорят, что очень хорошим.
— Знаешь, я сильно подозреваю, что среди настоящих фашистов в Германии наверняка были и детские врачи в том числе.
— Серёга в соседнем дворе жил.
— Ну так я о чём и...
— А потом переехал в наш. Таким образом, он даже хуже был, чем фашист — он получался перебежчик.
— Погодь, так он же не от вас к ним перебежал, в смысле, переехал, а наоборот — от фашистов к вам?
— А в чёрно-белом детстве — без разницы, куда-откуда. Перебежчик хуже фашиста. Нам такие не нужны. И всё, просто и ясно. Как и всё в чёрно-белом детстве. И легко. И, если тебе угодно, удобно. И даже комфортно, если угодно.
— Но приходится взрослеть...
— Приходится. И появляются всякие разные оттенки, и всё новые полутона, и вообще другие совершенно цвета, и тебе уже не легко и не свободно. Вот если бы, скажем, наши и фашисты просто поменялись местами: наши оказались бы в соседнем дворе, а фашисты в твоём, так ведь не так оно! Сложно тебе, тяжело и муторно — и непонятно, как во всем этом калейдоскопе разобраться. А самое паршивое знаешь что?
— Попробую угадать... То, что приходится самому принимать решения и отвечать за них?
— Не, это как раз вообще ерунда. От принятия решений можно хоть всю жизнь уклоняться, все кругом готовы помочь.
— А что тогда хуже всего?
— Хуже всего то, что фашисты всё равно на самом деле есть.
