часть 4.
В середине октября 1987 года, прибывший в учебку майор с красными петлицами и танковыми эмблемами в них, прошел перед строем нашей роты и отобрал, как ему показалось самых лучших для службы в элитной Берлинской бригаде. Я попал в число сих «счастливчиков» поскольку очень бойко ответил на вопрос кто нынче министр иностранных дел СССР, как ни странно, из окружающих только я знал Шевраднадзе по имени-отчеству – Эдуард Амвросиевич. Таким образом, видимо, я имел право представлять советские Вооруженные Силы в самом центре, некогда поверженной нашими дедами Германии.
Легкой германской электричкой, с одной пересадкой в Людвиглусте, мы добрались до ворот прославленной Берлинской бригады. Для того, чтобы описать все перипетии службы в ней требуется другой формат и объем записок. Скажу лишь, что, благодаря тому, что по территории бригады генералы ходили каждый день целыми косяками, а бригада являлась витриной Группы Советских Войск в Германии, синяк на лице военнослужащего был чреват безумным скандалом, грозящим немедленным разбирательством и переводом непосредственных командиров в незаменяемый и самый Богом забытый Забайкальский Военный Округ. В то же время дедовщина была жуткой. В самом деле, а как иначе поддерживать уставной порядок, идеальный блеск и чистоту в казарме и на территории части. Поэтому все молодые, а это те, кто отслужил полгода, носили памятные награды в виде синяков разнообразных форм и расцветок на ребрах и груди. Били по ночам, вытаскивая в умывальник и только по корпусу и ногам, что было так же больно, как и по голове. Увидеть эти художественные произведения на телах молодых защитников Родины можно было только в бане, а туда нас водил старшина, а не офицеры. Со старшиной у меня, к прискорбию моему, не сложилось. А ведь это самый важный человек в роте, после командира, а может быть даже и важнее.
Редким для Германии солнечным морозным декабрьским утром, мы приехали на полигон, расположенный в сорока километрах от Берлина. Приехали на стрельбы, а стреляли из танков при помощи вкладных стволиков довольно часто. КАМАЗ подрулил к директриссе и мы бодро стали выскакивать из него на твердую, слегка подмороженную землю. Я тоже, лихо перемахнув через бортик кузова, почти по-десантному, спружинив ногами в кирзачах, оказался на земле. Внезапно, кто-то навалился на меня сзади, пытаясь схватить за шею. Я видел только черный рукав толстого зимнего танкового комбинезона. Не задумавшись даже на долю секунды, я провел классический, высокоамплитудный бросок через спину. Получилось очень эффектно. Мелькнув по высокой дуге хромовыми роскошными сапогами, об неласковую немецкую землю, с размаху, на всю спину, как мешок с отрубями, шлепнулся старшина. Видимо, он никогда не занимался борьбой. Любой борец при попытке его таким образом бросить, присел бы. Ну, по крайней мере, полетев уже выдохнул воздух и сделал бы самостраховку. Старшина же не сделал ни первого, ни второго, ни третьего, поэтому упал настолько жестко, насколько можно. Звук был, как будто кто-то сильно ударил по пластмассовому бочонку полному машинного масла. Этакий, с одной стороны глухой, с другой какой-то чавкающий, звук. Лицо его посинело, скорей всего он некоторое время не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть воздух, как вытащенный из воды карась, широко открывая и зарывая, наполненный желтыми прокуренными зубами рот. После, показавшейся мне бесконечной паузы, он хрипло, еле слышно, выдавил из себя: «Кудрявцев! Сгною!»
А разве виноват я был в том, что по средам, наш тренер по дзю-до назначал набрасывание, когда за час нужно было больше сотни раз на скорость повторить один и тот же бросок для выработки автоматизма. Вот автоматизм и сработал, сделав уже не молодого, похожего на усатого пингвина-переростка хохла старшину врагом юного младшего сержанта.
Об этом я живо вспомнил, когда четыре года назад решив покататься на коньках на катке возле дома, не чувствуя еще коварной болезни, рухнул так же, на всю спину, взбрыкнув ногами, в только что купленных, красивых коньках, не успев выдохнуть из легких воздух, да еще приложившись ко льду затылком. Это было жестко. Это было не то что сотрясение – это было сотрясеньище всего организма. Такого я не испытывал никогда, даже когда падал с третьего этажа студенческой общаги в Медведково, куда мы пытались влезть в неурочный час, разогретые тремя литрами разбавленного жигулевского пива.
И вот только тогда я понял бедного старшину и простил ему месячную «карусель» дежурств по роте, когда ночью не спишь, а утром тебя снимают с наряда под надуманным предлогом, отправляют на занятия или в парк, где ты, в лучшем случае прикорнешь полчаса на чехле от казенника, спрятавшись от зампотеха в башне родного танка, пока он не разбудит, постучав деревянным досыльником по голове, предусмотрительно одетой в мягкий шлемофон, и не заставит таскать тяжеленные аккумуляторы.
продолжение следует