Будильник нещадно бил по голове уже десять минут кряду, напоминая, что время, отведенное для блаженного забытья, давно прошло. Практически свинцовая голова была с силой оторвана от подушки, а глаза полны застарелого пуха и сапрофитов. Рывком поднявшись, я сонно поплелся на кухню, на ходу натягивая на себя изрядно поношенную одежку. Времени оставалось мало, но залить в изнемогающий желудок хотя бы стакан чая стоило.
Старая «хрущевка», хранившая в себе целый букет ароматов советской эпохи, холодильник, в котором хранилась фасоль и кукуруза 1996 года выпуска, добротная стопка неоплаченный квитанций и шесть дней до зарплаты, если вновь не задержат.
Десять часов беспросветного веселья, проведенного на работе тянулись как сгущенка сквозь маленькую дырочку, проделанную ножом: берешь деталь, ищешь маркировку, упираешься глазами в реестр, находишь соответствующую строчку, помечаешь, кладешь обратно. Повторить алгоритм около пятисот раз за день.
Собрание персонала фирмы: добротный дядька в костюме — директор — с натянуто-хмурым лицом сообщает, что у нас сложные времена, в стране кризис, в соседней галактике взрыв сверхновой, следовательно, выплату зарплаты следует задержать на пять дней. После нехитрых математических расчетов получилось одиннадцать дней тотального безденежья и уроненная донельзя самооценка. Собрание кончилось.
- Федор Андреевич, здравствуйте, понимаю, что наглости мне не занимать, но нельзя ли мне хоть сколько-то в счет з/п забрать? Совсем есть нечего.
- А, Петр, здравствуй. - директор воровато оглянулся и, понизив голос, продолжил. - Ты мужик хороший и отца еще твоего знавал, но, сам понимаешь, фирма на волоске, заказов нет...
- Понимаю, Федор Андреевич, понимаю. Ладно, спасибо, я пойду. - Невольно изобразив самое страдальческое выражение лица, я повернулся, чтобы уйти, как меня остановили, дотронувшись до плеча.
- Ладно, Петя, иди в бухгалтерию и скажи, чтоб тебе тысячу на руки выдали по моему распоряжению. Если не поверят, пусть наберут меня. Только это, Петь, не болтай: сам понимаешь, народ расстроенный ходит, злой. Узнают — начнут ворчать, ругаться, а оно никому не надо.
- Спасибо большое, Федор Андреевич. - Мое лицо просияло светом всех божественных созданий Земли одновременно.
- Кыш. - Заговорщически махнув рукой, он пошел к выходу, оставив меня безумно лупить глаза и улыбаться.
«Что ж, может, все не так уж и плохо.» - закурив, подумал я, оставляя проходную позади себя и направляясь в сторону входа в метрополитен.
Чуть более семисот рублей в кармане, красиво оформленный букет и въевшийся запах сигарет — идеальный джентльменский набор. «Надеюсь, ей понравится, - промелькнуло в голове. - она всегда любила лилии.» И я шел навстречу своему жизненному счастью — к женщине, одно присутствие которой решало все проблемы и кружило голову. Немного нервничая, как обычно, и мечтая поскорее увидеть ее, я решил срезать через дворы. Путь проходил практически в темноте, ибо фонари в этом районе были редким исключением и был неприятный шанс подвернуть лодыжку на одной из многочисленных ям, хаотично разбросанных по тротуару. Многие попытки структурировать и запомнить их положение проваливались, так как в их размещении не было никакой логической подоплеки. Да и какая логика? Это просто ямы. Из раздумий меня вывел басовитый прокуренный кашель и удар по затылку. Ноги следка подкосились, тело обмякло и я потерял сознание.
По ощущениям, мое лежание солдатиком на асфальте продолжалось не более десяти минут, хотя все мы прекрасно знаем, что в забвении время течет по-другому. Ощупав себя на предмет увечий, убедился, что отделался лишь небольшой шишкой, испугом и всеми деньгами, так надежно спрятанными во внутренний карман незастегнутого пальто.
«Лишь бы цветы не помяли, сволочи.»
Я усиленно чиркал зажигалкой, пытаясь рассмотреть букет. В порядке, как и я. Ну и черт с этими деньгами — еще гора мелочи дома лежит. Да и зарплата скоро — всего одиннадцать дней осталось. Главное — успеть на свидание. Она ждет.
