ТиДжей
Когда кто-то говорит, что в глазах можно утонуть, он обычно привирает. Только вот когда глаза непропорционально большие, да ещё и окружены густыми тёмными ресницами, это перестаёт быть метафорой. Мне кажется, я забыла английский чуть больше, чем полностью, а русский – наполовину. И я просто не могу отвести от них взгляд. Может быть, у него гены Медузы Горгоны. Он говорит мне, что делать. Наверное, он говорит именно это. Я просто слушаю его голос. В голове почему-то крутится фраза: «Она была в том возрасте, когда могла бы влюбиться и в фонарный столб». Не помню, где я ее услышала; она из тех, которые просто сопровождают в какой-то период жизни и становятся чуть ли не девизом твоего собственного мироздания.
Он подходит ко мне через полчаса, и глаза его спрятаны за солнечными очками. Так он самый обычный парень. Симпатичный, не более того. Английский вспоминается, и я снова могу говорить.
В Америке совершенно нет времени на промедление: у меня нет какой-то абстрактной «целой жизни», у меня есть ровно три месяца, но уже – два с половиной. Я думаю, что это, должно быть, испытывали герои «Достучаться до небес». Ведь когда точно знаешь дату своей смерти, чего бояться? Даже если отодвигаешь это в дальний угол сознания, все равно что-то шепчет из темного и пропитанного сыростью угла, сипит сорванным голосом: «Осталось на один день меньше, а ты все еще ничего не сделала».
Так что мы просим ТиДжея отвезти нас в Цинциннати. И он соглашается. Цинциннати – это мегаполис неподалеку от нашего захолустья, и действительно странно не побывать там. Мы собираемся сходить в зоопарк – говорят, там у гиппопотама родился малыш – и еще в какой-нибудь прикольный музей, и… У нас правда много планов.
Мы доезжаем до города за двадцать минут, и еще полчаса ищем парковку, которая была бы дешевле пяти долларов в час. Я не знаю, что говорить. Я не знаю, как говорить, поэтому ТиДжей все это время болтает с Машей, пока я молчу. Наверное, это мое проклятье – даже сейчас, точно зная, что бояться нечего, я трушу.
Я переключаюсь на Цинциннати, фотографирую фонтан, и ТиДжея, и Машу, и небоскребы. Все мегаполисы в США похожи друг на друга внешне: там обязательно будет несколько небоскребов из стекла, отданных под офисы, парк и несколько музеев. Но внутренне… У каждого из городов есть какой-то свой, особенный дух, и я хочу почувствовать его кожей, впитать, так, чтобы он остался со мной, когда я уеду.
Цинциннати кажется мне какой-то кокеткой. Маленький, несмотря на гордое звание, но все равно красивый, маниакально убранный так, чтобы нигде не завалялось ни одной пылинки.
Мы выясняем, что уже опоздали в зоопарк: он очень рано закрывается. А музеи, оказывается, в принципе не работают по вторникам, так что мы меняем планы и идем есть какие-то особенные Цинциннатьевские хот-доги. Я не сильно понимаю, что в них принципиально отличается от того, что мы жуем в парке, но ТиДжей в полном восторге, он говорит, что это наивкуснейшая в мире вещь. Что ж, мне остается только кивать и улыбаться.
Мы гуляем по Грейт Американ Балл парку: он явно назван так потому, что рядом находится стадион «REDs», где играют большей частью в бейсбол – еще одну гордость штата и города. Парк стоит на берегу реки Огайо. Я смотрю на ее серебристую воду, и мне хочется прыгнуть туда с разбега и посмотреть, смогу ли я доплыть до другого берега, где кончается город и виднеются частные дома.
Но купаться запрещено, да я и не брала купальник, так что нахожу лабиринт – в парке много самых разных инсталляций, начиная от пианино для ног и кончая памятником каким-то там деятелям – и начинаю в него запутываться. Лабиринт на самом-то деле построен из бревнышек, но если очень постараться и включить фантазию, то можно представить себе, что здесь действительно можно заблудиться.
У меня почти получается, но тут передо мной возникает улыбающийся ТиДжей и тащит прочь из лабиринта, куда-то к реке, на мост.
Я чувствую себя мазохистом, и извожу себя мыслями о том, как бы это было: обнять его, взять его за руку, и обрываю себя на полуприкосновении, отвожу от него полувзгляд.
Следующая часть
