В Тбилиси жило очень много евреев. Очень! И очень много немцев. Это было большое поселение. Например, мама моя с детства хорошо говорила на немецком языке, потому что у нее было много друзей немцев. Во время войны, она провела эти годы в Тбилиси, почему-то так получилось, что она училась в немецком классе среди немок. У нее было очень много подруг немок, и она, естественно, заговорила на этом языке, потому что все они на нем говорили.
Когда в нашей стране окончательно открылись границы, ведь было несколько эмиграций: была диссидентская эмиграция, потом «колбасная» эмиграция и вот эмиграция 90-х годов. Мы с мамой в это время уже жили в Москве. Естественно, выезд из страны тогда был только через Москву. Все наши друзья из Тбилиси, которые уезжали, сначала приезжали в Москву, приходили к нам в гости и прощались с мамой. Все время были слезы, потому что мама понимала, что видит их в последний раз.
И вот выезжала одна очень близкая нам семья из Тбилиси. Они были очень богатые люди, но им ничего не разрешили вывезти с собой из страны. У них дома был сплошной ампир, венецианские люстры, бриллианты огромных размеров, ну и так далее. И в те годы это вызывало шок, потому что тогда мало кто так мог кичиться достатком. Очень интересная семья была. И вот когда они уезжали, естественно, мы пришли их провожать. Мама рыдала ужасно. В общем, все рыдали. Они улетали в Нью-Йорк.
В 91-м году я впервые попал в Нью-Йорк – это было в августе, в те дни, когда в Москве был путч, а мы с труппой уже должны были возвращаться в столицу.
Мы танцевали в Денвере по приглашению президента Форда. Но тогда еще не было прямого рейса «Москва-Денвер» и сначала надо было прилететь в Нью-Йорк, где нам дали какое-то время отдохнуть. Но мы же летели в Нью-Йорк... Я думаю вы сами понимаете, какое у меня тогда было представление об этом городе, такое же как и у большинства советских людей начала 90-х.
В общем, я попал в Нью-Йорк, где уже жила та самая семья из Тбилиси. Они меня, естественно, встретили. И у меня был такой шок от того, что я увидел, где они оказались, и как они живут. У них дома уже не было той мебели, не было серебра на столе, не было икры тазами. А я ведь по-другому этих людей в Тбилиси и не видел. И ужас перемены того, той роскоши, в которой жили они в Тбилиси, и той нищеты... нет, не нищеты, я не прав, убогости Бруклина – я ничего в своей жизни не видел страшнее. Даже когда там есть Бруклин-Хайтс, там есть потрясающие дома, но на меня, на ребенка, это произвело жуткое впечатление. Приехав в Москву, я сказал маме: «Мама, я бы не хотел там остаться. Я бы не хотел там жить. Там ужасно! Там очень плохо!».
Но вернусь к нашему отъезду. Вот, представьте себе, последние дни пребывания в Америке, мы там по приглашению президента Форда. А в Москве Путч! Нам тут же всем предложили американское гражданство. Всем сразу! Но наш директор тогда не знал этого. Нас окружили корреспонденты и все почему-то пытались объяснить, что мы «возвращаемся в тюрьму». На самом деле сейчас вспоминаешь – это ужасно все.
Тогда еще летали самолеты авиакомпании «PanAm», они нас и вывозили. Если туда мы летели с пересадками дешевым каким-то таким рейсом, то оттуда нас вывозили прямым рейсом. Мы вошли в самолет, нас было где-то около 40 детей, и весь самолет был пустой. Стюардессы считали, что мы едем на казнь, потому, когда мы выходили, они нам дали мусорные пакеты, набитые чипсами, бутербродами, кока-колой, какими-то конфетами. Они нас провожали навсегда.
Мы приземлились в Москве в Шереметьево. Пустое Шереметьево – только танки. И когда мы вошли в аэропорт, не было никакого паспортного контроля. Стоял только дядя Гена Хазанов, потому что Алиса Хазанова – моя одноклассница, только его пустили нас встречать.
И был автобус, в который нас посадили, и машины с мигалками, которые рядом с нами ехали. И только танки, танки, танки. Но все-таки, когда мы увидели дядю Гену Хазанова, то были так счастливы – значит, не совсем тюрьма.
А почему я вам говорю, что... мы были там по приглашению президента Форда. Нас принимали Рокфеллеры, нас принимала лично Элизабет Форд и Джеральд в своем доме. Туда приходили дамы, у которых были пуговицы настоящие – бриллиантовые. Одна дама зашла в таком палантине, который был весь в бриллиантовых и рубиновых жуках, и один сидел на плече – большой, и наша директриса подумала, что какой-то настоящий, она стала сбивать, подумала, что настоящий, потому что он все время так крылышками махал. Потому что она все время двигалась. И вдруг ты из этого общества попадаешь в Бруклин – несовместимые какие-то вещи!
Я тогда понял, что туда – наверх – не попасть никогда, потому что ты туда приглашен, так как ты артист, а вот туда – вниз – я не хочу. Я понял, что я не хочу быть эмигрантом.
Если бы я тогда в 91-м году не увидел близко такой контраст, наверное, я бы рискнул, потому что мама скончалась очень быстро после того, как я начал танцевать в Большом театре. Я остался абсолютно один, и мне было все равно, куда идти – направо, налево – абсолютно все равно. Но вот как-то не захотел.