Из писем государя императора Николая I к князю И. Ф. Паскевичу
С.-Петербург, 25 ноября (7 декабря) 1844 г.
Все касающееся расположения умов в Царстве (здесь Польском) меня удивляет (здесь увеличение повстанческих настроений). Я это всегда предвидел и объявил вперед депутации, ежели припомнишь; не верив им никогда, не могу признавать себя обманутым. Но взираю на сие как новое не только право, но необходимость усугубить осторожности, строгой справедливости и приискания всех возможных мер, чтобы отнять все способы нам вредить.
Весьма важно то, что более и более революционный дух фанатизма мнимо-католического ослепляет этих дураков до того, что они мне помогают наложить на них намордник. Этот намордник, который непременно на них наложу, есть присоединение духовной дирекции к Римско-католической коллегии здесь (в России); я на это имею и власть, и силою заставлю себя слушать.
В другой раз тебе это объясню подробно, покуда о сем никому ни слова. Что же касается до теперешних открытий, желательно скорее кончить и сделать пример строгости.
С.-Петербург, 20 декабря 1844 г. (1 января) 1845 г.
Мнение твое насчет неисправимого сумасбродства Поляков я разделяю в полной мере. Тогда, когда единство мер против их замыслов могло бы быть соблюдаемо не только у нас, но в Австрии и Пруссии, тогда можно было надеяться, что время излечило бы их от тщетных покушений, и чрез сто лет могли бы они перерождаться; но когда, вместо того, видим мы совершенно противоположную систему с ними в Пруссии, а в Австрии все покоряется прегосподствованию католического фанатизма, пред которым все молчит, все уступает: тогда остается нам одна горькая юдоль - бороться и силой удерживать покой и покорность.
Тогда должно нам истреблять постоянно все, что нам вредно и опасно быть может, самая тяжелая и неприятная обязанность, но обязанность святая пред нашим отечеством, драгоценной кровью два раза покорившим Польшу.
Не могу довольно повторить тебе, что при строжайшем правосудии надо непоколебимо идти вперед к цели: истреблять все способы нам вредить.
Во главе всего враждебного нам ставлю духовенство и воспитание; первое должно сделать послушным вопреки всех препятствий, и я требую сего непременно и постоянно; второе начато, должно продолжать и все более утверждать на избранной стезе, и время увенчает наши труды.
Ни мнения, ни угрозы, ни ругательства иностранные не могут и не должны нас пугать; с нами Бог, и никто же на ны, и с твердым духом будем стоять за наше правое дело с полной надеждой на Божию помощь.
Следствие предоставь законному течению и бери к ответу всех виновных; пощады быть не может в подобных замыслах.
Я был третьего дня в прекрасно устроенной Римско-католической Духовной Академии; ректор очень хорош и говорил мне с ужасом про дух духовенства в Царстве (здесь польском), про дурное влияние, которое старались здесь приобрести приезжавшие епископы, и просил меня настоятельно не присылать в академию учеников из Царства, не ручаясь за последствия, ежели придут в сообщение с его учениками, которыми покуда доволен.
Однако надо будет подумать, как сему помочь; ибо пора подумать о будущем духовенстве Царства и приготовить его таким, каким надо.
С.-Петербург, 7 (19) февраля 1846 г.
Искренно благодарю тебя, мой любезный отец-командир, за поздравление с помолвкой нашей Оли (здесь Ольга Николаевна). Слава Богу, что она нашла тоже себе по сердцу, достойного себя (Карл I). Вовсе неожиданно нам было подобное, и мы в том видеть хотим Божие благословение. Будем надеяться на милость Его и впредь.
Кажется, эта свадьба, как ни говорят, не нравится ни в Берлине, ни в Вене; но Бог с ними, не мешайся они только в наши дела. Покуда пруссаки, кажется, поиспугались тому, что у них открылось: очень им здорово. Хотя не верю истинно, а еще менее возможности исполнить замыслы у нас, но не мешает и нам держать ухо востро, что, я думаю, и делается (здесь европейские революционные настроения).
С.-Петербург, 16 (28) февраля 1846 г.
Признаюсь тебе, хотя может быть это и грешно, но я с особенной радостью узнал про новые безумства Поляков ((здесь краковское восстание); ибо они так кстати проявились, что, кажется, всем откроют глаза и докажут, наконец, какими единственными мерами можно с ними управляться.
Но что еще более меня порадовало, это то, что мужики их ловят и выдают: вот нам разительное доказательство, что народ добр, так и привык, ежели не привязался, к нашему порядку. Это лучшая для нас гарантия.
Хотя ты всегда был разрешен поступать с подобными злодеями по полевому уложению, но для вящего сему еще подтверждения посылаю тебе новый о сем указ, я его сообщаю и Австрийцам и Пруссакам не за тем, чтобы надеялся нашим примером заставить их столь же строго наказывать, ибо филантропическая трусость или трусливая филантропия (как это тебе угодно будет назвать) верно им помешает, но чтобы доказать им, что я не переменяю своего образа действия, глядя на них.
Затем пусть делают, что они хотят, над ними и трость. Воротился Состынский из Берлина, и он говорит, что короля все не терпят.
С.-Петербург, 28 февраля (12 марта) 1846 г.
Новая попытка Дзялынского (Ян) на Позен мне служит только новым доказательством дерзости и самонадеянности каналий Поляков, а с другой - беспечности и глупости прусской полиции, не знавшей, или не умевшей узнать, что под носом готовилось с толикой дерзостью!
Как после того надеяться на их деятельное содействие к разбору этого сложного дела и на усердие преследовать все эти пагубные замыслы? Не знаю даже, будут ли своих каналий судить военным судом.
Ежели Австрийцы глупо дали созреть всему заговору, ничего не хотя ни знать, ни видеть, ежели с обыкновенной своей мешкотой и формами сбирали войска воевать на Краков, когда мы все кончили двумя батальонами; за то, при всем их глупом важничаньи, объявили они штанд-рехт, т. е. la loi martiale (военный закон (фр.)), и я уверен, что за Меттернихом дело не станет, и с канальями поступят они на чисто. Но повторяю, на Пруссаков ничуть не полагаюсь.
Жаль, что не удалось Краковских шельм переловить нам; у них половина уйдет или отпустят, и опять шельмы варить кашу будут по своему; вряд ли не так будет. Из Вены мне пишут, что мужики в Галиции душат не только помещиков, но и попов, а других вяжут и представляют к начальству.
Как это им здорово, да и императрицам и фанатической партии, дабы убедились, наконец, что за народ эти попы, и прав ли был я, что их привожу к порядку.
Слава Богу, что у нас все тихо; но будь осторожен, чуть подозрительных бери к ответу, и воспользуемся сим случаем, чтобы вновь очистить или дочистить край от столько сору, сколько можно; пора с ними надолго кончить. Войскам дай возможный покой.
С.-Петербург, 3 (15) марта 1846 г.
Верю очень, что теперь Австрийцам нелегко будет приводить народ к порядку, ибо сколько народное орудие в том случае им ни было полезно, оно самое опасное, ибо выводит из порядка и послушания, а тут и коммунизм готов.
Этого-то примера я боялся для наших на Волыни и Подоле и сейчас послал Бибикова с строгим приказом отнюдь не дозволять никакой подобной попытки, ибо никогда не дозволю распорядков снизу, а хочу, чтобы ждали сверху. Мои правила тебе известны давно.
Ты и в Польше проучи мужиков, которые бы хотели предлогом воспользоваться чтоб подобное затевать; они доноси, ежели подозревают, но не распоряжайся сами. Согласно твоему желанию, отменяю сбор отпускных; хорошо, что не надо. Наконец, и Пруссаки штандрехт объявили; пора было!
Но прочти берлинскую газету, в которой сказано, что Поляки имели несчастие быть атакованы нашей кавалерией, прежде чем достигли границы Прусской: везде явная злоба. Куда все это поведет, страшно подумать.
С удовольствием читал я записку об совершенных войсками переходах. Молодцы. Теперь, как все успокоилось, кажется не надо Полякам показывать, что их боимся; они обезоружены. Что они большое предпринять могут? Потому и побереги войска и мало-помалу вводи опять прежний обычный порядок в службе гарнизонной. Все это не исключает обыкновенной должной осторожности. Сам для себя будь осторожен.
Москва, 14 (26) марта 1846 г.
Радуюсь очень, что наконец австрийцы совершили над Черторыжским меру, которую по справедливости им следовало исполнить тогда, когда уже у нас он политически предан смерти, как государственный изменник; тогда бы, смело сказать можно, ничего бы теперешнего у них не произошло.
Нет сомнения, что теперь конечный ему и всей эмиграции удар; не полагаю, чтоб могли оправиться, хотя у Пруссаков найдут еще долго опору.
Все, что Фонтон по сему пишет, очень любопытно; их стыд, что опоздали и удивление нашей быстроте - прекрасно. По Краковскому делу я с тобой не согласен. Брать себе ничего не хочу.
Дело решено еще в Теплице: Краков должен быть Австрийским, а не Прусским; так этому и быть. Но ежели хотят австрийцы променяться и отдать мне Галицию, взамен всей Польши по Бзуру и Вислу, отдам и возьму Галицию сейчас; ибо наш старый край.
Ты очень хорошо сделал, что воли мужикам не даешь - их дело слушаться и, под предлогом усердия, не нарушать порядка и повиновения. Накормить и помогать должно, сколько можно.
С.-Петербург, 9 (21) августа 1846 г.
Вчера получил я письмо короля очень дружеское, в котором однако он просит меня, чтоб переданных нам из Пруссии подданных наших не казнить смертию и не ссылать в Сибирь. На первое могу согласится, на второе же нет. Сам Иисус Христос изгнал плетью из храма воров; не в долге ли мы очистить край наш от разбойников?
Далее хочет он предложить, чтоб все мы сложились, чтоб отослать в Америку всех бунтовщиков, т. е. дать им возможность или дорогой бунтовать, или из Америки воротиться когда захотят! Непонятно.
Полагаю, что в Галиции еще долго не приведут в порядок; ибо Меттерниха не во всем слушает; эрц-герцог так слеп на Поляков, что явно их защищает, и его хотят сменить, на что фанатическая партия сердится, ибо она в руках Поляков. Словом, при этом порядке вещей нельзя, чтоб дело ведено было стройно к концу.
С.-Петербург, 22 апреля (4 мая) 1846 г.
Конец делу Красковскому в Берлине столь удачен, что не могу ему нарадоваться и надивиться. Кажется, король, по словам его ко мне, убедился и в пользе и в необходимости, и в праве нашем в сем приговоре; но он опасается, что известие о сем сломит шею Гизо и даст охоту другим, под этим предлогом, стараться нарушить всякий трактат; но, не опровергая возможности подобного, я замечаю, что Венский трактат противниками нашими уже нарушен был в их пользу отторжением Бельгии, здесь же мы не выходим из прав наших.
Происходящее в Галиции урок добрый и доказывает еще разом более, что никогда черни воли давать не должно, что у нас отнюдь не попущу. Чернь должна слушаться, а не действовать по себе. Затем я и отправил сейчас Бабикова восвояси, дабы у нас не переняли, на что бы охотников много было; но я-то не охотник до подобных орудий.
Оно, может быть, отохотит Австрию от Галиции и расположит к обману, когда время придет об этом замолвить.
Миноловицы, 18 (30) мая 1846 г.
Спешу тебя уведомить, любезный отец-командир, что я прибыл сюда утром в 8-ом часу, благодаря твоему Аниськову, нашел очень хорошо приготовленные квартиры всем. Час спустя получил эстафету из Праги от эрцгерцога Стефана с извещением о благополучном прибытии моих в Прагу; от жены же получил вечером вчера письмо из Табора. Принц Вильгельм Прусский ездит с нею.
Про Нидерландских положительного еще нет. Жена желает, чтоб принц Прусский поместился в павильоне, что ты занимал, стало так этому и быть. Меня возили славно, в особенности из Варшавы в Радом прибыл не с большим в 4 часа!
1-ю карабинерную роту Кременчугского полка нашел здесь в почетном карауле, в должном порядке; желательно бы было только большего щегольства в правильности пригонки мундиров, которые сшиты довольно грубовато.
Погода ветреная, ночью было холодно; я велел покуда надеть зимние панталоны. Унгерн-Штернберг говорит, что Австрийцев просто ненавидят; и все видит вчерне, уверяет, что все готовится к новой вспышке: со стороны революционной пропаганды довольно грубовато.
Он мне очень понравился; взгляд его на дела самый правильный, и он настаивает на необходимости вступиться за мужиков, которых многие помещики немилосердно притесняют по каким-то старым обычаям. Выслушай его. Стоит того за это приняться самодержавной властью, когда здравого рассудка, ни чести нет в помещиках.
Царское Село, 8 (20) ноября 1846 г.
Любезный мой отец-командир. Саша (здесь Александр II) тебе вручит это письмо. Может быть, когда его получишь, уже тебе будет известна роковая весть из Вены! (кончина великой княжны Марии Михайловны).
В таком случае прошу тебя сейчас велеть выбрать 1 офицера, 2 урядника и 8 казаков линейных, самых видных и надежных, и с одним из твоих адъютантов пошли сейчас же в Вену, для принятия тела и сопровождения и караула при нем, до Петербурга. Перевоз Михайло Павлович поручает г.-л. Бибикову, который сегодня же едет в Вену; вели команде быть в его распоряжении.
Полагаю, что брат согласится перевозку учинить без церемонии, просто в закрытой карете; в таком случае ни встреч, ни церемоний нигде быть не должно, и тело повезено будет по почте.
Но ежели брат пожелает, чтоб перевозка делалась церемониально, то надо будет нарядить сотню казаков на границу и провожать таким же образом.
На ночлег ставить роту в караул, а в Варшаве тело поставить в соборе и принять архиерею; далее же вести тоже под конвоем казачьей сотни до того места, где отсюда вышлю принять другим конвоем, что определится в свое время. Но, повторяю, надеюсь, что брат согласится перевозку делать просто, келейно и по почте.
Так как на днях должно было быть объявлено в Кракове присоединение к Австрии, то легко быть может, что будут беспорядки, и дорога будет не безопасна; в таком случае я прошу сыну не дозволять ехать тем путем, а обрати его на Шлезию; даже и в таком случае, полагать будешь, что проезд его через Краков может подать повод к неприличным изъявлениям.
Горе наше велико и отразилось опять на здоровье жены. Молю Бога, чтоб ожидающие нас тяжелые сцены вновь не испортили пользу лечения в Италии, и боюсь этого.
Нового ничего; Франция и Англия ныне в нас ищут, ибо обеим мы нужны, но я неподвижен и смотрю на них с презрением. На Кавказе у Бебутова было славное дело, какого давно не было, и теперь все тихо.
Царское Село, 14 (26) ноября 1846 г.
Письмо твое от 10 (22) получил сегодня утром, любезный отец-командир. Новое несчастие, постигшее наше семейство, узнали мы третьего дня вечером, и то не полно, по телеграфу; а через четыре часа позже прибыл Иванов с письмом брата. Несчастие его точно душу раздирает. При тебе он несколько отведет душу, ибо будет с тем, кого так душевно любит и который испытал подобное нам!
Слава Богу, что с Краковым конец. Шуму и крику будет много; не полагаю, чтоб было другое; впрочем, пусть суетятся, принять будем мы готовы. Ренневаль здесь очень испуган и говорит, что опасается, что Гизо не устоит.
Я так не полагаю этого; но ежели б и было так, что нам за дело, хоть бы и Тиер его заманил, не боюсь ни чуть. Пальмерстон тоже будет шуметь и грозить: но почти уверен, что сим и кончится.
Положение Галиции весьма ненадежно, в том нет сомнения, и будет им худо, ежели не будут строже поступать и не облекут, кого послать хотят, полной властью. Уверен, что пропаганда и эмиграция будут беситься и всячески искать будут новых способов нам вредить; надо быть осторожными.
В Вильне, с присылки Иолшина, дело пошло гораздо лучше и, полагаю, будут еще важные открытия; надо идти до корня. Бунтующих мужиков в Белостоке надо примерно наказать как и везде, где затеют выходить из повиновения.
Сокрушает меня состояние Радомской губернии; нельзя ли бы было придумать новой шоссейной работы или нанять их для Брестской-Киевской. Боюсь, чтобы положение края вновь не отдалось на войско и прошу тебя всячески стараться обеспечить их от нужды.
С.-Петербург, 9 (21) Декабря 1846 г.
Сын вручил мне письмо твое, мой любезный отец-командир, за которое душевно благодарю. Свидание с М. П. (здесь Михаил Павлович) было самое тягостное, и без жалости ни видеть, ни слышать его нельзя; после долгих колебаний он однако решился выехать в Новгородский кадетский корпус, дабы прождать там, покуда все ужасные церемонии не будут кончены; все это ляжет на нас и не облегчит наше горе ужасными воспоминаниями. Жене уже это отдалось, и молю Бога, чтобы хуже не было.
К делу. Все твои записки читал с удовольствием; остается желать только, чтобы все было успешно довершено. Сокращение издержек по администрации, и в особенности уменьшение числа чиновников, считаю мерою полезною и даже необходимою. Предупредить беспорядки, от уменьшения повинностей ожидаемые, очень желательно; но ежели и будут, несколько примеров строгости все укротит.
Главное забрать должно зачинщиков зла и подстрекателей. По Краковскому делу шуму и вранья много, но, кажется, тем и кончится, а что хорошо, то явная вражда между Англией и Францией, которая и при сем обстоятельстве не могла быть предлогом для сближения и взаимного против нас действия.
С.-Петербург, 28 декабря (9 января) 1846 г.
Сведения, которые ты сообщаешь про готовящееся в Пруссии, совершенно подтверждаются со всех сторон; но, что всего хуже, король в своем ослеплении начал теперь ссориться с Австрийцами за подчинение Кракова общему Австрийскому тарифу; и так как Австрия весьма справедливо не соглашается на бессмысленные требования короля, то он выходит из себя, ругается впропалую, и право не знаю, до чего дойти может.
Я ему решительно объявить должен был, что, находя его требования совершенно несправедливыми, объявляю ему, что не могу допустить его неправильных притязаний к Австрии и, в случае серьезной ссоры, присоединяюсь к Австрии, так как бы присоединился к Пруссии, ежели бы считал вину со стороны Австрии. Авось этим предупрежду крайности.
Этот пример безрассудства короля не один; таких много и по всем делами, и легко вообразить, что из всего этого происходит просто срам и жалость.
Здесь все тихо и хорошо. Брату лучше, и он теперь начинает быть спокойнее духом, хотя часто очень грустен.
С.-Петербург, 5 (17) февраля 1847 г.
Итак вот, чего мы опасались, сбылось. Пруссия из наших рядов выбыла и ежели еще не перешла в ряды врагов, то почти наверно полагать можно, что, чрез малое время и вопреки воле короля, станет явно против нас, т. е. против порядка и законов!
Нетерпение короля чванствовать перед своими камерами побудило его без всякой причины их теперь же созвать, как бы в доказательство, что смеется над нами и над теми, которые не переставали выставлять ему всю безрассудность его затей. Что из этого выйдет, один Бог знает.
Но одно уже положительно: нас было трое, теперь мы много что двое; но за то отвечаю положительно, что я тверже и непоколебимее пребуду в правилах, которые наследовал от покойного Государя, которые себе усвоил и с которыми с помощью Божию надеюсь и умереть. В них одних вижу спасение.
Ежели же обратиться к самому этому новому положению или конституции, то в ней столько странностей и даже противоречий, что мудрено и понять.
Между тем Мейндорф уже пишет про неудовольствие дворянства за преимущество, дарованное одной части из их сословия без уважительной причины; стало, уже есть зародыш неудовольствия даже в высшем сословии.
Добрые люди находят, что все это лишнее и не постигают пользы всему; а либералы смотрят на это как на первый будто шаг в их смысле, но отнюдь не как на конец того, что король даровать должен!
Спрашиваю, кого же удовлетворил король? И сам себя назвал в подчиненные; стало, не он один уже правит, а зависит от 600 человек. Гадко и грустно.
С.-Петербург, 17 (29) апреля 1847 г.
Известия из Пруссии все очень не определительные; говорят, будто король хочет весьма решительно действовать. Желал бы сего, но что-то плохо верю и понять не могу, зачем было ему соглашаться на ответный адрес, который, после слов его, был неуместен и только что дал случай высказать много вздору и выказал, до какой степени дух в остаток уже испорчен.
Кажется, что беспорядки, бывшие в Берлине, точно не политического свойства и, действительно, произошли от дороговизны; но статься может, что это была только попытка, дабы удостовериться, как правительство примется; хорошо, что войско исполнило долг. Славянское общество, как кажется, мы успели захватить в самом начале и строго с ним покончим.
Занимают меня много твои Гомельские соседи, раскольники, которые с той поры, что узнали, что появился в Австрии лже-митрополит, как с ума сошли, и дерзости их начинают выходить из меры; это преопасная струна и по развитию, и по богатству, которое имеют в руках. Будем действовать весьма осторожно, но положительно с дерзкими.
Петергоф, 10 (22) июля 1847 г.
Признаюсь тебе, что я не совсем разделяю мнение твое насчет исхода сейма в Берлине; мне кажется, что король, своими явными противоречиями между слов и дел, в конец себя уронил в мнении всех честных и благомыслящих людей, говоря одно, делая другое.
Последний отказ его никого не успокоил, никого не удовлетворил и все оставил в таком тяжком недоумении будущего, что вряд ля что может быть хуже этого положения. Между тем, революционная партия узнала свои силы, показывала много умных говорунов и всю слабость так называемой правительственной стороны, и что всего хуже, она выставила всю неосновательность короля и прикрылась мнимой личиной привязанности к нему.
И под это-то личиной готовится во всем крае грозная будущность порчею понятий, общего мнения массы народа, по сию пору чуждой еще подобных мыслей, но неминуемо должной испортиться от непрестанной адской работы революционистов.
Старой Пруссии нет, она погибла невозвратно; нынешняя ни то ни се, что-то переходное, а будущее ужасно - вот мое убеждение, от которого желал бы, но не могу отойти.
Александрия, 10 (22) августа 1847 г.
Про дела раскольничьи я серьезно говорю австрийцам и объявил сегодня Колоредо, что, буде не получу должного и немедленного удовлетворения, то велю Медему выехать из Вены. Надо их разбудить, а я шутить не люблю делами подобной важности.
С.-Петербург, 27 ноября (9 декабря) 1847 г.
Вчера сын мой Константин присягал и поступил на действительную службу. Дай Боже, чтоб он пригодился государству; ума у него довольно.
Здесь глупых толков много; покуда важного ничего, но мы остро следим и не зеваем. Холера держится в Москве по-прежнему, но здесь ее нет, не по дороги. Зимы досель вовсе нет.
Нева чиста, как среди лета, сырость непомерная, и свету нет.
С.-Петербург, 2 (14) января 1849 г.
Благодарю тебя, мой дорогой отец-командир, за письмо и добрые желания на новый год; молю Бога, чтобы сохранил тебя для блага и славы России! И прошу продолжать мне 30-ти летнюю верную дружбу, которую ценю от глубины благодарного сердца.
Мы более других обязаны Бога благодарить за то, что спас нас от гибели, постигшей других и помог стать стеной против. Ты зодчий сей стены, те ее блюститель. Как же мне после Бога, не благодарить тебя, что дал нам за твоей защитой прожить спокойно еще год.
Что далее - в руках Божии. Будем смиренно ждать, что Он нам определит; не будем спать, ни ослабевать, ни предаваться гордости, кичливости, ни самонадеянию, ни гневу и будем молить, чтоб Бог избавил нас от ослепления. Дай Бог, чтоб дух в России, и в особенности в войсках, остался тот же, лучшего желать нельзя.
Сегодня из газет узнали мы, что Пест занят без боя, и что все возмутители кинулись на юг. Вероятного будут искать пробраться в Турцию, и жаль, ежели уйдут от заслуженной казни. Будущность Пруссии для меня в тумане, но одно кажется уже ясно, не быть единству Германии, ни прочим бредням; но что выйдет - непонятно.
Бюджет кончил: наш крайне тяжел, твой утвердил я, как ты мне представил, но все это очень тяжко. С холерой здесь все не сходим, казалось прошла, как вдруг до 30-ти в сутки заболевает. Холода доходили здесь до 28°, давно этого не было!
В Париже все еще далеко до порядка; и вряд ли будет. Теперешний считаю временным и, вероятно, будет опять резня. В Италии все еще мутно. Словом, нет где спокойно отдохнуть глазу.
Нам должно по-прежнему смотреть быть осторожным и ждать - сколь ни тяжело. Жена тебе кланяется, а я душевно обнимаю.
Целую руку княгини. Твой навеки искренно доброжелательный.