ЕСТЬ на карте Камышлова местечко с экзотическим названием Бамбуковка. Появилась она около ста лет назад. Это нынче по вывескам магазинов можно изучать географию планеты, но что в то время послужило поводом такому тропическому названию? Под рукой есть два рассказа о Бамбуковке, написанное в разное время К. Новожиловой и П. Бажовым.
Клавдия Михайловна Новожилова
Гулянья на Петров день
Кто дал такое странное название данному месту в нашем сосновом лесу - неизвестно. На опушке леса было десятка два дач, принадлежащим местным купцам, двум священникам и препода вателю мужской гимназии.
Ранней весной приблизительно напротив Салтыковского переулка строились два временных моста через Пышму и Курейку, а осенью они разбирались. Почти напротив них на опушке леса был построен большой клуб. В нем была комната для игры в карты, в другой стоял бильярд, имелся буфет, в котором продавали только чай, а длинный стол был заставлен тортами разных названий и вкусов. На тарелочках лежали разрезанные лимоны, в вазочках - варенье и мед. Стоимость (помню цены 1915 года) одного стакана была 35 копеек. Заплативший за стакан чая угощался со стола по своему вкусу - что понравится. В большом зале клуба иногда устраивались танцы, начинались они вальсом. Танцевали падеспань, краковяк, кадриль и заканчивали вальсом.
Здесь же устраивались спектакли силами местных артистов-любителей. Это было уже за плату, но иногда спектакли были и благотворительные. Напротив клуба было множество скамеек. Направо - раковина для музыкантов. Ежедневно вечерами играл духовой оркестр (за исключением ненастных дней). Это было бесплатно. Горожане приходили сюда послушать музыку, подышать чистым лесным воздухом.
Ежегодно в Петров день (29-го июня по старому стилю) добровольным пожарным обществом устраивалось всенародное гуляние. Шли горожане, а жители окрестных деревень приезжали на телегах, семьями, купцы же - в роскошных экипажах, на козлах которых восседали нарядные кучера в цилиндрах, бархатных черных жилетках розовых шерстяных, с широкими рукавами блузах.
С утра все двигались на гулянье, где устраивались всевозможные игры: ходьба в мешках, с ложкой, в которой лежало яйцо. Кто приходил первым, не уронив яйцо, получал приз. А наверху гладкого высокого столба лежали швейцарские серебряные карманные часы, но, увы, редко кто мог добраться доверху. Многие пытались, но не могли доползти даже до половины столба, скатывались вниз под хохот зрителей.
На длинном бревне, укреплённом одним (толстым) концом у самой земли и зафиксированном еще через небольшой промежуток на высоте двух метров, тоже проходили состязания. Дело в том, что оставшийся, самый тонкий конец бревна, свободно качался, а перед его торцом на столбике был привязан живой поросёнок. Нужно было дойти по качающемуся бревну, отвязать поросёнка и вернуться с ним обратно.
Иногда приезжали китайцы - артисты с куклами, среди которых обязательно был Петрушка. Но самым главным событием гуляния была лотерея. Билет стоил 20 копеек, а дорогими выигрышами - лошадь в полной упряжке, корова, швейная машинка, граммофон и всевозможная посуда (эмалированная или фаянсовая), мясорубка или дешевые кухонные скалки, сбивалки или деревянные копеечные игрушки. Весь сбор от лотереи шел в пользу пожарного общества.
Но вот день клонится к вечеру, однако люди не расходятся, ждут темноту, чтобы полюбоваться великолепным фейерверком. Не только роскошными "букетами цветов", рассыпанными в небе, но и тем, что было устроено на земле. "Горел дом", и огненные брандспойты "заливали пожар" огненной водой. Вертелось мельничное колесо, рассыпая огненные брызги. На опушке между редкими соснами пускали по проводу "телеграмму", которая мчалась, рассыпая искры. Этим зрелищем уже ночью и заканчивалось народное гулянье.
Особо хочется отметить, что ни пьяных, ни хулиганства не было. Продажи снеди также не было никакой. Все было в магазинах города, если кому и нужно было что-то, то приносили с собой.
***
Как-то в очередном походе «Гренады» речь зашла о творчестве П.П. Бажова относительно камышловского края. Многие недоуменно пожали плечами, а Наташа Акулова сказала: А я читала у него про лес, про Бамбуковку. Хотите, принесу?». И принесла уральские были П.П. Бажова с рассказом «Спор о стихах». Читайте!
Павел Петрович Бажов
«Спор о стихах»
Часть бора против юго-западной окраины Камышлова зовется Бамбуковкой. Почему Бамбуковкой – этого никто не знает. Может быть, просто какой-нибудь шутник хотел отметить, что здесь допивался до «бамбукового» положения – не встанешь. Может быть, и другое: рослый камыш по берегам заболоченной старицы Пышмы сравнивался с бамбуковыми зарослями.
Бамбуковка издавна дачная местность. Наряду с добротными дачами городских толстосумов немало дач «среднего качества». Есть и вовсе облегченного типа – «вроде нужничка с верандой», как про них говорилось.
В солидно устроенных дачах основное занятие – чаепитие, еда и простое сидение, в средних – рукоделие и преферанс, а в «нужничках» – что придется. Там и книжку-газетку читали, и «проникали в политику», и Бальмонта разбирали, и природой наслаждались, то есть обрывали цветы вплоть до пахнущего трупом багульника и перетаскивали их в свои веранды: отбиваясь от комаров, «вдыхали аромат соснового бора», «внимали таинственным шумам лесным» и прочее, что полагалось «отдыхающему культурному человеку».
В праздничные дни сюда довольно густо шли рабочие с семьями и в одиночку. Тащили чайники, гармошки, иногда пиво.
Мещанин города, имеющий «свою собственную лошадку», обычно проезжал дальше, - на Шумовое, Белый Яр и другие места. Он старался и в праздники остаться в замкнутом кругу своей семьи и родни.
«Отцы города» – еще вовсе старого выпуска – унюхали в Бамбуковке «добрую копеечку» и «всех ублаготворили», построив довольно обширное здание курзала.
Ловкий ресторатор объявил здесь «кухню под управлением повара Жана из Киева, с отдельными кабинетами». Все, конечно, понимали, что это так только, - для важности. Знали, что Жана зовут Кузьмой, что родом он из Закамышловки и раньше, пока не изувечили, содержал в Барабе «терпимый дом».
Появился оркестр, тоже «под управлением». Половину здания оборудовали, как летний театр, где «местными любителями сценического искусства» ставились «эффективные драмы» и «веселые водевили». Иногда тут появлялись престидижитаторы, трансформаторы и другие изголодавшиеся в более крупных центрах «зряшного ремесла 4-й руки подмастерья». Для «простого народу» – качели, «залезальные за жилеткой столбы», «кольца для лягушки», «исполинские брусья, лестницы. Словом, были приняты все меры, чтобы обеспечить верный доход буфету «с горячими и прохладительными». И расчеты оправдывались. Тот же ресторатор, который держал «кухню под управлением», настолько бойко торговал из буфета, что каждый год «отцы» делали «накидочку попенной платы». Ресторатор канючил, скулил, клялся-божился, что прямой убыток несет на «этом деле», что только по слабости характера он терпит такое беспокойство. Но «отцы» благодушно улыбались, возражали:
- Ты скажи, около которого пенька у тебя пьяный не валялся? В хороший праздник вплоть до Фадюшинского кордону лежат. Не с пятака же человек скопытился. Народ у нас на этот счет крепкий. Ежели тебе рублишко замотает, так ни в едином глазу не заметишь…
- С собой приносят, - вздыхает буфетчик.
- Еще бы! Трезвый не всяк к твоей стойке подойдет. Цены-то у тебя, как хорошая собака. Вот попадет закваска, тогда и пошел-гуляй, Маша, пока воля наша. До последнего, значит, грошика. Хо-хо-хо… А ты и от закладу, небось, не откажешься? Верно? С ломбардом конкуренцию ведешь и патента не выбираешь… Хо-хо-хо… А Кузька твой что делает в кабинетах-то?
- Да и что тебе беспокоиться? Ломтик потоньше пустишь, копейку, где можно, подкинешь, и набежит. Еще как набежит-то!
Такую «прозорливость отцов», разумеется, перекрыть было нечем – сами были жулики первостепенные, и буфетчик «добавлял», не забывая добавить «соответственно».
«Нужнички», по мягкости сердечной, протестовали – внутри себя, конечно, - против спаивания народа и мрачно декламировали: «По русскому, славному царству»… Но сами в мужской своей части нередко подходили к стойке или «требовали за отдельный». Уходили после этого не совсем на твердых ногах, с трудом заканчивали словесное ратоборство с понтийскими Пилатами и лукавыми Иудами, которые «Христа своего рас-с-п-пинают, отчизну свою прод-д-дают».
Зато в купеческих дачах на праздничную «работу» буфета смотрели с явным удовлетворением. Даже с гордостью.
Вон в крайней Выборовской даче сидят на террасе двое около неизменного самовара. Оба толстые, с облезлыми уже головами и опухшими ногами. Та только и разница, что у одного бороденка вроде насмешки, а у другого широким седым веером.
- Наши это… Мельнишные… От людей не отстанут… Ухом землю достанут…
- Гляди-ко, алафузовские… Лыка не вяжут, а на железную дорогу драться лезут.
- Ничего не выйдет, вздохнула широкая борода и пояснила: - Эта черная копоть – железная-то дорога, не очень дрпаться охоча. Все у них уговоры да шепоты. Против хозяина настроить – это их поискать, а чтобы драться, стенка на стенку, - этого нет. В кишках, видно, силы не имеют.
- Приказчиков нонешних тоже не хвали, - откликнулся другой. – У тятеньки вон, покойника, - боец к бойцу приказчики-то были. Посмотреть любо. А ныне что? Назгальный народишка. Надели брючки да книжку и читают. Приказчичье это дело, скажи, пожалуйста… а? Вон у Щербакова в магазине-то до чего дошло. Политики оказались. Конфуз старику-то Григорь Гордеичу. Он сам в Екатеринбурге сном дела не знает, что у него сынки в Камышлове устраивают.
- Это все Евгении Егоровны братец развел около себя. Он все. Послал тоже из Екатеринбурга подарочек. Наденут очки-то с молодых лет да и мудрят.
- Тоже и Щербаковы братья по за глазам у старика сверх голов умничают – эких людей на службу принимают.
- Образованные! Не старое, говорят, время – в ухо не съездишь, надо по-другому обращение иметь с рабочими.
- Вот и пошел Николай-то… Застрелился… Как офицер какой, даром, что они старого обряду купцы. Старик-то, слышь, поучил его хлыстиком маленько. Николай не стерпел… По-благородному выходит – пулю в лоб, а отца оконфузил…
- Дело тут семейное, не наше… Только вот неймется молодым-то. У Козырицких опять какой-то появился… ссыльный, говорят. Видел? В синей рубахе ходит… при галстуке…
- Так то сапожник… по уголовному делу сослан… таких бояться нечего.
- Кто его знает! Разговор у него ровно не в ту сторону клонит, куда надо. Слыхал я как-то на базаре. Шумел… Я бы такого на порог не пустил, а тут его привечают. Помяни мое слово, - покается Козырицкий-то, что не послушался старых людей. Перебулгачит эта синяя рубаха у него всю мастерскую…
И, глядя на свалившегося около камышей пьяного, оба «обветшалых столпа» умилились:
- Мой это, с мыловарни мастер. Ишь, нашел место… рылом в болото… прохладнее видно...
П.П. Бажов. Избранные произведения. М:, с. 306-312, 1986..