Так называемая «Коммуна».
Помню туманно, как проходили споры среди мужиков насчет коммуны. Потом согнали в нашу конюшню лошадей. Кормить их никто не хотел, да и корма не давал. Так же было и с другим скотом и птицей. Эта коммуна, просуществовав несколько дней, распалась и все развели свой скот по домам.
Потом началась коллективизация. Были очень большие брожения в семьях крестьян. Многие не хотели вступать, но туда загоняли, иначе грозили раскулачить или выгнать из деревни, пришив ярлык «подкулачника». Нас, а вернее отца, не хотели принимать в колхоз, потому что был против мой дядя – брат матери, он почему-то был противником отца.
Это Кириллов Кузьма Семенович, мотивируя, что у моего деда Виктора было гектар 15 земли. Однако нас без отца приняли в колхоз, и началась наша трудовая колхозная жизнь, как у всех крестьян того времени. Потом на нас все больше стал донос, что, дескать, отец «кулак». Все сестры и мать добросовестно работали в колхозе.
Но в одно прекрасное время пришли «активисты» и вымели подчистую всю муку, забрали все более ценные вещи и объявили, что лишены «голоса». Отца в то время дома не было. У нас в то время была корова. По тем временам ее должны были конфисковать.
Сестра Полина, кстати в то время она была первой трактористкой и комсомолкой, решила обуть буренку в чуни и повела за 8 км. к каким-то знакомым, отдала ее и они по существу не заплатили за нее ничего.
Зиму 1932-1933 г. жили мы впроголодь, ели картофельные очистки, сушили, потом мололи, мешали с отрубями, потом из них пекли хлеб. А весной по картофельному полю собирали прелый картофель, промывали и пекли из них оладья - «тошнотики». Эти тошнотики были в «почете», если бы было молоко или творог.
А когда начиналась трава, и свекольник варили и ели до седьмого пота, живот становился большой, а сам голодный. Но весной и летом было намного лучше - начинались луга, леса, огороды.