О Лимонове, «эстете в смокинге и с бокалом шампанского, окруженном лучшими женщинами, аскете, дервише, не имевшем в собственности вообще ничего» в новом апрельском выпуске Esquire!
Несколько интервью с соратниками Лимонова, издателями и его любовницами.
«Был еще такой случай. Лимонова вместе с Еленой как-то увидел посол одного латиноамериканского государства, притом очень важной страны, нефтедобывающей. Пожилой человек, кстати говоря, пострадавший от хунты (ему отрезали кончик языка). Посольство располагалось в Москве за Центральным рынком — в роскошном дворянском старинном особняке с прекрасной мебелью. Этот пожилой посол, не утративший мужских чувств, влюбился в Козлика (прозвище Елены Щаповой) и постоянно пару приглашал.
При этом их постоянно разводили: вам надо в эту сторону, а вы идите сюда, господин Лимонов, там будет бар. Сразу ему подносили выпивку, что-то интересное показывали, развлекали, а девушка уходила далеко-далеко. Сама ситуация по себе была смешной, потому что Лимонов даже не представлял себе, что происходит.
Но для него это была такая тренировка перед Западом — увидеть, как господа живут и как с ними общаться. Такой яркий эпизодик был».
И вот такие эпизодики запечатлели навсегда в вечности бунтаря Лимонова, который был нацелен исключительно на кайф от жизни здесь и сейчас — вот он печатает свой самиздат на дряхлой машинке, здесь пишет стихотворение, там страстно целует Фифи, здесь выступает на митинге и снимается для эротического журнала.
Москва-Нью-Йорк-Париж-Москва.
В журнале GQ в интервью 2012 года он говорил:
«Поколение времен застоя. Уже порченое такое, ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Поколение кинокомедий — насмешек над собой и над послевоенными титанами Древнего Рима. Ну и то, что в последние двадцать лет появилось. Они принимают себя за детей, соответствующе одеты и всё время хотят отдыхать.
А я кто? Ну, я — как смертный Господь Бог, за ними наблюдающий».
Лимонов — человек необъятный, но в то же время удивительно большого самомнения. Мании величия. Ощущал себя персонажем, жил без оглядки и страшно боялся лишь одного — забвения.
Как видим, зря боялся.