Мысли о свободе

Руми

Отрывки, выбранные Уильямом Читтиком из произведений Джалал ад-дина Руми на тему свободы, от начала и до конца являются данью поэтическому богословию и годятся лишь для примитивных проповедей, но не для прояснения вопроса о свободе. Поэтому мы возьмём лишь некоторые места, которые наталкивают на определённые мысли.

Бог и зверь не имеют той свободы, какая, наверное, дана человеку, Бог не может стать не Богом, зверь не может стать не зверем. Я никогда не был человеком, мне не из чего было выбирать, меня влекло лишь то, чтó свойственно Богам, а не людям, об этом уже сказано: сама мысль о возможности выбора являлась оскорблением для меня, я плюнул бы в лицо тому, кто предложил бы мне выбор — выбор между любовью и себялюбием, между правдой и ложью, между долгом и выгодой, между общим Благом и личным счастьем, — да я посмотреть не мог даже в противоположную сторону, я даже не знал, что она существует. Жить для других — вóт был мой воздух и всё дело было только в том, чтобы очистить себя от помех и обрести Руководителя на пути жизни для других. Так о каком выборе вы говорите ? О человеческом ?

Но какой выбор есть у человека, я не знаю, не могу понимать. Если человек не может поддержать Бога сознательно, по "сознательному выбору", его подводят к этому бессознательно, потому что в любом случае его жизнь имеет вечный смысл лишь в той степени, в какой он поддерживает жизнь Божественного Мира, так же, как он поддерживает жизнь материально-земного мира, имея смысл временный — это его вклад в своё собственное будущее. Материально-земной мир видим, осязаем, ощутим и потому человека незачем заставлять поддерживать его, незачем ждать его "выбора", он не может его не поддерживать так же, как не может не дышать: голод, холод, жара, мучающие потребности, нагромождающиеся желания, бредовые мечты, неодолимые соблазны, изматывающие болезни не спрашивают его: хочет он или не хочет их испытывать и удовлетворять, он их испытывает и удовлетворяет, он несвободен. А вот Бог, как вы говорите, спрашивает ? Нет. Бог тоже не спрашивает, ибо кого тут спрашивать ? Спрашивают жрецы, а точнее заставляют людей отделять часть своего имущества и плодов для поддержания жрецов, не Бога, а жрецов, за что обещают награду, рай, блаженство. Бог же никого не заставляет. Вспомните: Я не давал заповеди о всесожжении и жертве; но Я просил слушаться гласа Моего. Вечная Любовь не может выпрашивать любви, она может лишь ждать естественного (или сверхъестественного) стечения обстоятельств, или незаметно подводит человека к тому мгновению, когда в его сердце вдруг мелькнёт искра ответной любви, или жалости, или сострадания, и станет той лептой, заслугу которой Бог припишет человеку, а человек, уже понимая и видя, чтó от чего и к чему, отдаст заслугу Богу, а Бог скажет: ну хорошо, Мы — вместе, потому что Я без тебя ничего и не стал бы делать, а ты ничего не смог бы делать без Меня. Потому что это же действительно так, ведь сколько мук, трудов и суеты вынужден претерпеть человек, чтобы дожить, дохранить, дотянуть себя до того дня, в который он бессознательно, искренно, непритворно и неведомо для себя поддержит Бога среди ледяной пустыни всеобщего мирового равнодушия к Богу. И эта пустыня нужна, и нужны все населяющие её существа, то есть миллионы обычных равнодушных людей, заботящихся только о своём и не замечающих беспрерывных забот и страданий хранящего их Бога, как дети не видят забот и мук заботящихся о них родителей.

Чтó может выбирать человек, если в любую минуту его превращают в поддержателя или в угнетателя Бога и только это и есть его истинное достояние, его, так сказать, выгода. При всём желании пожалеть, человек не может пожалеть; при всём желании оттолкнуть, не может оттолкнуть, и тогда Бог оказывается в должной степени поддержан и в нужной степени угнетён, ибо для него главное — равновесие между страданием и утешением. Когда люди поддерживают или угнетают друг друга, они делают это ради тленных, материально-земных, интимно-личных выгод, но когда они, сами того не ведая, поддерживают или угнетают Бога, то никаких выгод и убытков от этого не имеют, потому что Бог ничем не может воздать ни за поддержку, ни за оплевание, Ему нечем воздавать, Он здесь ничего не имеет, а точнее Он не имеет того, чтó ценится или избегается людьми, — Он оценит здесь, но воздаст потóм.

Достойны бывают лишь те, кто свободно судьбу выбирают, — пишет Руми. — От чего это свободны свободно выбирающие судьбу ? И когда это они успели освободиться, чтобы свободно что-то выбирать и вообще что-то делать свободно ? Друг мой, ты бредишь, ты просто попугайничаешь за всеми богословами истории. Для того, чтобы что-то делать свободно, нужно быть чистым от влияний толпы, собственных страхов, собственного бездумия, невежества, самомнения и многознайства, а ктó это в 20 лет может быть чист от всего этого, кто в 20 лет может возвыситься до чистоты Бога, в мгновенье ока пройдя долгий и мучительный путь освобождения ? Да никто. И единственно, чтó он может ”выбрать”, то есть предпочесть одно другому, так это светлое чувство своей души — тёмному движению своего страха, — больше выбирать нечего. И Божественный человек следует этому светлому чувству, а стадные люди идут за наполненной страхом толпой.

Младенец всегда ”выбирает” мать, а не идиотов. Ктó бы над ним ни смеялся, ни позорил, ни обзывал, ни тыкал пальцами, он ”выберет” мать, потому что в ней его жизнь и спасение. Так и Божественный человек, как младенец, ”выбирает” Душу, а не толпу. Сколько бы он ни пытался подстроиться к стаду, у него ничего не получится, потому что он уже выбран, ему нечего выбирать, ему остаётся лишь наблюдать за тем, кáк он устроен, чтó в нём уже готово, чтó нужно очистить от стадной пыли, и — покоряться этому, а не что-то выбирать или что-то начинать, как нечто новое. — От чрева матери моей Ты — Бог мой. — Вы слышите: от чрева матери. Конечно же, можно какое-то время по разным причинам противиться этой выбранности, этой избранности, но, в конце концов, не покориться этому нельзя, иначе это будет другая судьба, а точнее искалеченная, изуродованная судьба. А обычный человек в 20 лет, конечно же, выбирает идиотов, а не Мать, Душу, Бога, чтобы они только над ним не смеялись, чтобы только не остаться одному в самочувствии полного ничтожества, никомуненужности и одиночества.[1]

Разве внутри нашего чувства нет Того, Кто ждёт, чтобы мы, отбросив стыд перед стадом идиотов и страх перед неведомой тропой, обратились к Нему в стеснении, в мучении, в безысходности, в безнадежности, тем самым ”выбрав” своё спасение — спасение от того, чтó нам не свойственно, чéм мы и по сути и по форме быть не можем ? Разве Он не ждёт, чтобы, подойдя к границе жизни и смерти своей души и не зная, чтó делать, мы взмолились к Нему и попросили спасти нас от необходимости становиться не тем, чтó мы есть по природе, а остаться соответствующими ней.[2] Почувствовав в 23 года эту границу, я просто заплакал так, как плакал в детстве, когда не хотел, чтобы со мной произошло то, чего я боялся, как смерти, чтó было для меня хуже смерти, пред чем я чувствовал невыразимый страх и ужас. Если бы моя мама могла понимать мои мучения в 23 года моей жизни и могла помочь мне, я бы так и сказал: «Мама, спаси меня». Я с детства всегда чувствовал ужас, когда меня приводили в новое учебно-воспитательное конвейерное учреждение, на меня нападал безотчётный страх, я боялся, что из меня сделают кого-то другого, что я стану, как все, — это началось, как я помню, уже с 5 лет и продолжалось всю жизнь.

Так в чём выбор, как не в том, чтобы взмолиться, когда некуда деваться, закричать, когда тонешь, завыть, когда горишь ? Ведь выбрать можно много чего, но осуществить ничего нельзя, кроме самого себя. Многим хочется кем-то быть, но быть можно только собой, а поменять себя на другого невозможно. Так в чём выбор ? И ктó выбирает, если миллионам и в голову не приходит что-то выбирать, если их участь быть такими же, как все, ибо они уже изначально такие, как все, они изначально не могут быть другими, это люди толпы, или общества, или группы, или стада, они никогда не вынесут выбора, а значит одинокости, жизни с Богом среди мира — им незачем это выносить, их никто к этому не обязывает. А чтó было делать мне, если я, желая быть с людьми, мечтая работать для общей пользы, не мог быть с ними из-за их подлого поведения и лживых отношений, а они не могли быть со мной, потому что я хотел жить для всех, а они — для себя. Потому что каждый заранее заготавливается, изготавливается и рождается для какой-то работы, как инструмент. Есть выбор у инструмента ? У инструмента выбора нет. Иметь выбор, может быть, и можно, не знаю, но воспользоваться им — значит сломать себе судьбу и обессмыслить свою жизнь.

Дай мне выбирать: святым воином быть иль разбойником стать, — говорит Руми далее. — Как будто разбойники не нужны, а святые нужны. Да откуда бы взялись святые, если б не было разбойников ? А откуда бы разбойники появились, если б не родились ? Так что все уже выбраны от рождения. Поэтому, родился вором, воруй, как следует; родился убийцей, доносчиком, торговцем, лгуном, палачом, блудником, развратителем — убивай, доноси, торгуй, обманывай, блуди, казни и правых и виноватых, блуди и растлевай детей, причём добросовестно, добросовестно поддерживай ад, чтобы Сынам Божьим негде было приклонить голову, чтобы висели Они всю жизнь между Небом и Землёй и корчились в прометеевых муках, не имея возможности ни умереть, ни жить, — в этом твоё назначение и нечего слушать бредни о ”выборе”, ничего всё равно не выберешь, а выберешь — долго не протянешь, потому что своя ноша не тяжела, а чужая — непосильна.

Поэтому весь выбор может быть лишь формальной условностью: нужно просто увидеть, вообразить, представить себя не в своей роли, чтобы испытать отвращение, ужаснуться и ринуться на путь осуществления своего истинного пути, исполнения своей роли, сохранения себя. Ведь каждый уже создан таким, а не другим, это видно по всему: каждому даётся определённое тело, ум, сердце, характер, нервное устройство, способности, возможность переступить через что-то или невозможность это сделать, кто-то может убивать или воскрешать, а кто-то не может ни того, ни другого, кто-то тонок и талантлив, а кто-то бездарен и груб, кто-то способен к учению и учёности, а кто-то — к рабскому каторжному труду, — да различиям нет конца. Так чтó выбирать, спрашивается ? Чтó выбирать, если тысячи, миллионы даже не становятся перед выбором. Злодеи ничего не выбирают, потому что зло творить легко, кто ж полезет в трудное, если есть лёгкое, да ещё и природное, врождённое, назначенное, ктó пойдёт на никем не одобряемые и неоплачиваемые жертвы ради того, чтобы творить капельки добра среди океана зла, при этом будучи от рождения злым ? Поэтому перед ”выбором” всегда оказываются добрые, это они могут совратиться на лёгкий путь — на путь зла, но на долго ли, и чтó они будут там делать, чтó будут иметь и чувствовать, выбрав не своё ? Только отвращения к себе, только угрызения Совести, муки Стыда, подтверждая тем самым, что никакого выбора у них нет.

Сколько людей в детстве, в отрочестве, в юности думают о себе одно, а потом оказываются совсем другое, и такое другое, что ни знавшие их, ни они сами не могут их узнать. Это тоже ”выбор” ?

Наград не стяжают, — продолжает Руми. — Ну, если ещё кто-то ради наград старается, то и тут нечего говорить о выборе. Какой же это выбор, если его причина — желание наград ? Награды, таким образом, выступают в качестве орудия принуждения. Но в том-то и ценность истинно свободной воли, что ею не могут помыкать ни желание наград, ни страх наказаний, она неволится лишь стремлением служить Общему Благу, а значит боится упустить время и загубить служение, её зависимость от этого стремления и от этой боязни и есть её свобода, — всё остальное это лишь более или менее замаскированные формы рабства. — Не туда взираешь ты, друг мой милый.

Ибо слаще пчелиного мёда, кто верит, хуже яда змеиного тот, кто не верит. — Вера есть чувство, а чувство веры всегда возникает невольно, неожиданно, нечаянно, откликаясь на то, чтó ему изначально близко по природе. Чувство не придумаешь, когда его нет, и не скроешь, когда оно есть. Поэтому страшнее яда змеиного не тот, кто не верит, а тот, кто лжёт, будто верит, изображая несуществующее чувство. А если человек лжёт и ему это не претит, значит он сообщник толпы, и никогда человеком Духа не станет. Эти проповеднические приёмы прискорбно слышать, когда речь идёт о столь важном вопросе.

Смертельной опасности трепет — вóт пробный камень, отделяющий храбрых от трусов. — Значит нужен смертельной опасности трепет, чтобы каждому указать его место, его предназначенность, его предопределённость и дать понять, что выбора нет. А то ведь здесь каждый лезет не на своё место, тиснется не в свою шкуру, мнит о себе не весть что, — цивилизация же всем мозги свихнула, каждому даёт возможность повалять дурака. Но всё выясняется на грани жизни и смерти, где уже никто ничего не выбирает и не изображает выбор — ужас сдирает с него все оболочки и показывает и ему и другим его истинную сущность, независимо от того, рад он ей или не рад.

Я всегда относился к любому человеку с уважением, а значит относился к нему как к Богу, а значит надеялся на то, что в трудную для него минуту он забудет о себе, но не забудет о других, потому что только вот это священное самозабвение могло вызывать во мне уважение. И если видеть пред своим мысленным взором вот такого человека, то у такого человека может быть только нравственный, а не телесно-духовный выбор, то есть, испугавшись, он может солгать, но, опомнившись, скажет правду; под влиянием толпы полезет в завидное, выгодное, прославляемое, не в своё, но, одумавшись, возненавидит себя за слабость, бросит это и начнёт заниматься своим, хоть и бесславным, и убыточным, и презираемым, и одиноким, — вот такой выбор может быть. Других выборов я не представляю. Об этом благословенный 72 Псалом.

Всё дело в том, что большинство людей не могут быть небольшинством и у них нет никакого выбора уже только в силу вот этого — главного — обстоятельства их существа. И если они от него не могут быть свободны, то от чего они вообще могут быть свободны, в чём их свобода ? За них всё выбирает большинство, а точнее их нерасторжимая связь с большинством выбирает им путь, а значит их поведение, мысли, чувства, отношения, взгляды, решения, мировоззрение — всё обусловлено. Их боязнь потерять общество, подвергнуться отлучению, остаться в одиночестве, в пустоте, в неведении диктует им и действия, и деяния, и отношения, и поступки. Да им никто и не позволит никакого одиночества, ведь на него нужно дозволение, а точнее повеление, призвание, требование. Уриель Акоста такого позволения не получал и потому плохо кончил. Его жизнь, мучения и смерть являются ярчайшим примером отсутствия выбора. Он думал (если он вообще что-то думал), что можно по своемý усмотрению распоряжаться своей судьбой, речами, поступками, поведением, связями, критиковать общество, частью которого он не переставал быть, и при этом оставаться в приемлемом общественном положении, — но это оказалось невозможным. Пока в самóм человеке есть черты критикуемого им общества — он есть часть общества и сам подлежит критике, и потому должен относиться к себе как частице ненавистного ему общества, а значит терпеть все его отвратительные черты, потому что сам наполнен ими. А если ему это невыносимо, он должен безвозвратно покинуть общество. Но сделать это просто так невозможно, потому что абсолютного одиночества не существует и уход из одного общества возможен лишь при переходе в другое общество, и если дело пахнет смертью, то это другое общество может быть только Божественным, запредельным, а не другим земным.

Приказанья, запреты, бесчестье и честь лишь для тех, кто свободен, о чистый мой друг ! — Приказанья, запреты, хулы, похвалы не для тех, кто свободен, чистый мой друг, а именно раб, кого нужно воспитывать, вести, возводить к совершенной свободе, избавляя его от всего, чем наполнено его тёмное детство и запутанная взрослость, оставляя лишь чистоту, и только тогда будет свобода. Свобода впереди, а не сзади, она в конце, а не вначале. Посмотри на детей, отроков, юношей, гдé ты видишь свободу в их действиях, разве можно им поручить дело, положиться на них в беде, доверить им другие жизни. Ими правит одно баловство, страхи, скука, боязни, животные интересы, похоти, любопытство, одним словом, всё то, чтó нужно им для познания мира и самоё себя, а значит для достижения той степени сознания, для которой они родились. Детству дана ложная свобода, чтобы человек, увидев, что вся она состоит из пут, рванулся к истинной свободе и ради неё освободился от ложной.

Всё от Бога, — говорят богословы и политики, когда им нужно обожествить свой произвол. Всё от человека, — говорят они, когда им нужно казнить критика, бунтовщика или противника их произвола. Всё от Бога и всё от человека, — говорят беспринципные лицемеры, которые ради своих меняющихся выгод, используют поочерёдно то первое, то второе положение. Но мы-то знаем, что всё от Бога и от человека вкупе. Потому что Бог учит человека, как человек учит сына своего, а значит оба они не могут обойтись друг без друга ни в одном деле, да и не должны обходиться, ибо незачем им обходиться, иначе зачем они тогда вообще нужны ? Для любви, для правды, для долга, для служения и жертвы нужны как минимум двое, и не двое равных, а старший и младший, мудрый и глупый, сильный и слабый, ибо во всяком деле нужен Руководитель и Послушник, Бог и Человек, Ведущий и Ведомый, Отец и Сын, вырастающий в Отца, чтобы впоследствии стать Руководителем нового Послушника. Бог всегда растит Бога, Отец всегда растит Отца, Истина всегда растит Истину, но для этого Ей нужно место, где это можно делать. И вот весь этот мир и есть это место, и это место не может себя изменить, то есть сделать "выбор", всё это мировое скопище лгунов и убийц, кровопийц, предателей и торгашей, прелюбодеев и грешников — есть навозная куча, на которой Бог взращивает Души́ Своих детей, испытывая тем самым, Его ли это дети.

*
Для того, чтобы выбирать одну из двух точек, человек должен находиться на какой-то третьей точке. А что́ это за точка, из чего она состоит, где находится ?

*
Стремление учёных невежд, высокообразованных наглецов и просвещённых хамов понять природу выбора (причём только физического, о нравственном выборе они вообще не помышляют, а только он и важен, только он и есть выбор, всё остальное — лишь его следствия) так же аморальны и безбожны, как и любые другие их копания в материи и духе. Им вообще безразлично, в чём копаться, лишь бы можно было совершать копательно-роющие движения, лишь бы была возможность что-нибудь класть под микроскоп и разнимать пинцетом. Их никогда не остановит трепет, благоговение, страх, жалость, боязнь оскорбить Создателя, заботящегося о каждой твари и пребывающего в ней, обидеть, испортить и осквернить саму тварь, делая её полем для своих кощунственных (а других и не бывает) экспериментов, они не знают религии любви, религии неприкосновенности, религии недопустимости не только каких-либо действий и слов, но и мыслей, полумыслей, а тем более страстей относительно любых предметов, они всё боятся пропустить тот момент, благодаря которому станут господами Вселенной, но этого момента не наступает и никогда не наступит, и потому они рыли, роют и будут рыть, пока не сотрут своё рыло до основания.

*
Теперь подумаем о свободе воли в человеческом понимании ? Чтó это такое ? Да ничего особенного, это просто свобода хотений, то есть хоти чтó хочешь, мечтай о чём угодно, воображай, рисуй, конструируй, представляй, но будет только то, чтó будет, чтó задумано, чтó задано, чтó определено. Если твои мечты не отклонятся от изначально заданного пути, они покажутся тебе осуществлёнными; если отклонятся, то заданный путь под них ты не подгонишь.

*
Если кто-то не согласен с тем, что выбор отсутствует, я не огорчусь, пусть он окажется прав, пусть он выберет, пусть пойдёт не дорогой большинства, а дорогой души, пусть это будет действительно выбор, или не выбор, а скрытая предопределённость, лишь бы он был рад тому, чтó "выбрал", лишь бы не раскаялся.

*
Утверждение, что "всё предопределено" и, следовательно, нет никакой надобности исповедовать религию, является неприкрытым лицемерием. — Друг мой, исповедовать своё отношение к жизни нужно не потому, что " всё предопределено " или "не предопределено", а потому что её нужно исповедовать всегда, так же, как отец и мать исповедуют перед детьми своё отношение к жизни и при этом не запрещают детям видеть другие исповедания и другие отношения, но не для того, чтобы дети ”выбирали”, а чтобы они почувствовали и осознали своё, то, которое уже от рождения вложено в них, и пошли за своим, отвергая чужое. А если они не пойдут за тем, чтó в них вложено, потому что оно не приветствуется толпой, и начнут ради мнений толпы и страха перед одиночеством подражать чужому, то вот это и будет лицемерие, то есть примеривание на себя чужого лица. А ведь скольких людей толпы́ все эти проповедники-исповедники сделали лицемерами, а также скольких волков и лисиц, свиней и псов, ослов и козлов одели в ангельские одежды и научили говорить и учить о Боге, чтобы там, где не пройдёшь клыками, когтями и копытами, достичь всего изворотливым, льстивым языком. Они и придумали эту несуществующую свободу выбора, чтобы склонять каждого дурака в свою выгодную для них сторону, при этом убеждая его в том, что у него, мол есть выбор: пойдёт с ними — попадёт в рай, а не пойдёт с ними — провалится в ад. Но это такой же "выбор", как у волка, которого за райскую награду уговаривают стать овцой.

*
Если человек имеет возможность совершать разнообразные телесные, словесные или мысленные движения и совершает их, и ему кажется, что это является доказательством его свободы, то эта кажимость нужна ему просто для нормального жизнеобеспечивающего душевного и телесного самочувствия. На самом же деле каждое движение, какое совершает человек и любое другое существо, есть знак его несвободы, то есть зависимости от скрытой или явной необходимости совершать все эти движения. Если же, не имея никакой насущной нужды в движениях, человек ради тщеславного доказательства своей свободы начинает нарочно дёргаться и кого-то удостоверять, то это опять-таки говорит о его зависимости, но уже от страсти к тщеславному самоутверждению, от желания чувствовать себя и, главное, выглядеть перед другими ни от кого независимой, свободной личностью.

Лютер

Свобода воли не присуща никому, кроме одного только Бога, — пишет Лютер. — Но мы заявляем, что и Богу не присуща свобода воли, то есть абсолютная независимость желаний, ибо Он не может не желать Блага всему сущему, а значит не может перестать творить его, поддерживать, восстанавливать и спасать. Он не может не откликнуться на мольбу, не заметить смирения, не принять жертву сокрушённого духа, не порадоваться покаянию, не услаждаться подвигами праведных, Он тоже многого не может. Если Он и делает то, чтó не совмещается с представлениями о Нём, то не потому, что изменяет Себе, а потому что Себе не изменяет, но из-за людской испорченности и искалеченности Он использует бесчеловечные средства ради безграничной человечности. Поэтому той свободы, которую, ни о чём не думая, придумали идиоты, — не существует, она есть бред и выдумка, её невозможно назвать даже мечтою, потому что слово мечта слишком прекрасно для такой глупости как свобода.

*
Свобода воли — это всего лишь свобода хотения. А у хотения действительно может быть некая свобода, то есть хотеть можно чего угодно, чего хочешь, того и хоти, ну если, конечно, опять-таки не учитывать того, что и в хотении человек не свободен, ибо и оно имеет свои корни, но так как он об этом не знает, а об этом ему лучше именно не знать, потому что слишком глубокое проникновение в почву своего духа вредит тонусу животной жизнедеятельности, то уж пусть хоть в мечтах бедняга побудет на просторе.

*
Борьба Лютера за рабство воли преследовала цель спасения душ от растлевающего влияния философии свободы воли. Но это были напрасные старания, потому что свободы воли нет и свобода воли есть так же, как Бога нет и в то же время Бог есть. Это есть великая и непостижимая способность Бога быть одновременно для одних реальностью, а для других химерой, будучи для всех спасением. Поэтому желание захватить власть над душами ради их спасения и желание держать власть над душами ради их использования и равнодушия к их спасению есть две чаши весов, которые всегда будут равны, но не в физическом, а в нравственном смысле, то есть один из Сынов Божиих будет всегда отдавать душу для искупления многих, позволяя им тем самым жить так, кáк они могут и должны жить по своей природе, ибо эта их природа дана им, а не выбрана ими. Проповедники же всех ”спасений” просто делают свою работу. Но когда они начинают делать её слишком рьяно и заходят слишком далеко, так что им удаётся ”заспасать” уже и тех, кого ”спасать” не надо, тогда начинаются эпохи воинствующего, сатанинского, озверелого, уголовного атеизма, то есть эпохи кровавой мести за чрезмерные старания душеспасителей, настолько чрезмерные, что, спасая одних, они проливали кровь и слёзы других. Каждый, таким образом, находится по разные стороны баррикад, в зависимости от того, для какой стороны он рождён, и здесь главное оставаться верным самому себе, то есть верным той стороне, какая вложена в твою суть, и неизбежно и несвободно должна бороться со стороной противоположной сути. Это необходимая и в то же время суетная борьба, а истинная борьба должна преследовать цель обнаружения своей истинной природы, чтобы, познав и очистив её, занять своё место — то место, на котором тебя желает видеть Тот, Кто привёл тебя в этот мир. Но истина не познаётся без лжи и потому истинная борьба невозможна без борьбы суетной и получается, что мы приходим к тому, с чего начали: Бог есть и Бога нет, в зависимости от того, чтó кому нужно делать на Земле.

*
Человек есть нервно-психическая машина, которую удерживать и направлять с помощью только её собственного мерцающего сознания практически невозможно. Поэтому её приходится удерживать, направлять, тянуть, толкать при помощи всевозможных иллюзий, приманок, обманок, соблазнов, магнитов, наваждений, прельщений, мечтаний, используя общее бедственное и голодное положение души в этом мире. Людям самим инстинктом жизни повелено жить, и приходится покоряться этому инстинкту и как-то жить, а для этого нужны не только порядки, законы и организация общественного бытия, но и положительное, поддерживающее душу самочувствие, которое невозможно создать иначе как только при помощи обманывания души, погружения её в иллюзии, ибо этот мир очень далёк от Истинного Мира, далёк во всех отношениях, и душа, по сути, не хочет здесь жить, и её нужно постоянно притягивать чем-то к этой жизни, а значит постоянно создавать для неё иллюзию того, что она находится в Том Мире, а значит нужно создавать в ней такое самоощущение, будто она здесь наделена всем тем, чéм на самом деле может быть наделена только Там. Вóт откуда у большинства людей чувство собственной значимости, потому что они полны иллюзий, благодаря которым чувствуют себя здесь как дома, и только мы понимаем, что мы на чужбине, и только мы не живём, а ждём жизни. Чем меньше иллюзий, тем меньше жизни; полное отсутствие иллюзий есть смерть. Хороша свобода ?

*
В конце концов, для движения, развития, взросления, для обретения ценности, значимости, стоимости человеку нужна искренность, а не правильность, драться нужно не за истину с другими, а за искренность в самом себе, не других надо обвинять и убивать за неправильные мнения, а себя нужно обвинять и убивать за фальшиво-трусливое проповедывание правильных мнений, и обвинять и убивать себя нужно всю жизнь, а не иногда, потому что искренность — это такая материя, которую не ухватишь раз и навсегда, за неё надо бороться каждый день и час, каждую минуту и мгновение, поддерживая чистый огонь в своих глазах, ясный голос в своих устах, правдивые жесты в своих движениях, благие намерения в своих действиях и молитвах. А для этого нужно постоянно следить за собой, бороться за свою небесную чистоту, а значит видеть и ненавидеть земную грязь и всё, чтó на неё похоже, то есть различать в себе корысть и бескорыстие, равнодушие и неподдельную заинтересованность. И тогда споры о свободе и несвободе, как и споры на любые другие темы, будут не важны: пусть один искренно верит в свободу, пусть другой ни на иоту не сомневается в абсолютном рабстве человека, — оба будут едины в главном — в искренности, бескорыстии, благожелании, в стремлении к пользе и Благу всех, без которых невозможен мир даже между сторонниками одной идеи и цели.

*
Не нужно бороться за истину, воевать, убивать, мучить, унижать и оскорблять людей, бороться нужно за то, чтобы не нарушать время, место и меру, потому что всему должно быть своё время, место и мера, то есть чтобы всё было честно, правдиво, искренно, полезно, чтобы тому, кому нужно пребывать в иллюзиях, пребывал в них до тех пор, пока это нужно для его развития, а значит и для Общего Блага; а тот, кому открылась Реальность, не закрылся от Неё, не притворился глухим и слепым, не сбежал назад в тёплые, сытые, сладкие и уютные иллюзии, а двигался вперёд, терпя холод, голод, горечь, бездорожье, неустройство, сообразуя каждый свой шаг с тем, чтó ему открывается, независимо от того, чéм оно для него оборачивается.

*
До того, чтобы увидеть, что свободы нет, нужно дорасти до этого ви́дения, как дорастают до ви́дения многих других истин. Тут главное не объявлять истину, не проповедывать её, а дать до неё дорасти. Конечно же, можно и объявлять, можно и проповедывать, но ни в коем случае не заставлять её принимать, потому что она никогда не будет принята, если до неё не доросли. Выдержать сознание полного отсутствия свободы может только зрелый человек, уже ничего не ищущий кроме дела, долга, обязанностей, служения, жертвы. Молодому, незрелому существу, чтобы расти и развиваться, надо мнить себя свободным, шататься, болтаться, даже наслаждаться и упиваться этой иллюзией, ибо без иллюзий невозможно познавать истину в любой сфере. Иллюзии — это путь к истине. К любой истине приходится пробираться через дебри иллюзий по ямам заблуждений. Но когда истина открывается, трудно сдержать радость и не искать тех, с кéм можно было бы поделиться ею и преподнести её как собственное открытие, достижение, достояние, откровение. Но, ка́к бы ни было радостно, поделиться ею ни с кем не удаётся, потому что не может быть рад истине тот, кто до неё не дорос, а тем более тот, кто вообще не может до неё дорасти. Вóт почему истина и желанна и страшна, она грозит и освобождением от иллюзий и — смертью одиночества.

*
Не нужно огорчаться несвободе, несвобода нужна для любви. Если бы мы были свободны от всего, от чего мы несвободны, если бы жизнь не была полна капканов, не было б нужды спасать друг друга, выручать, ухаживать, заботиться, предохранять, жертвовать, забывать о себе. Кто не зависит от всех тягот земного существования, тот не нуждается ни в любви, ни в заботе, ни в дружбе, ни в жалости. ни в братстве, ни в сострадании. Именно то, от чего мы несвободны, даёт нам возможность являть наполняющую нас любовь, дружбу, преданность, братство, родственность, а значит плодотворно жить, болеть, мучиться, терпеть и умирать друг для друга.

*
Ка́к ни лишай человека свободы, но она в нём всё-таки есть. Но она есть в нём настолько, насколько в нём помещается Бога, насколько Бог в нём может управлять им, толкая его на непредсказуемые, неординарные, неизбитые, творческие поступки, свободные от страха перед отверженностью его души от мира. Вóт откуда иллюзия (или не иллюзия) свободы человека. Свобода не отделима от человека, потому что от человека не отделим Бог. Лев Николаевич говорит: если нет свободы, то нет и человека. Неправильно: если нет Бога, нет и человека, потому что только степень присутствия Бога в человеке есть степень человечности. Можно сказать, что свобода в человеке есть, но человек пользуется своей свободой настолько, насколько ему позволяет страх стать непонятным для окружающих и отвергнутым ими. Чем меньше человек боится потерять животное общество и остаться один, тем больше в нём свободы, потому что тем больше в нём присутствия поддерживающего его Бога.

*
Свобода воли — это всего лишь свобода желаний, то есть это свобода мечты, а мечтой можно летать где угодно, преград почти нет, если конечно же, человек не боится, что отпущенное на свободу желание заведёт его в в попытки его осуществления и погубит ему жизнь.

*
Зачем все эти вопросы и все эти ответы: есть свобода, нет свободы ? У кого, в конце концов, есть время думать об этом, если каждую минуту надо что-то делать для поддержания и своей и чужой жизни ? От кого Ты можешь требовать этих дум и размышлений, этих выискиваний и проникновений, и чтó или ктó от них зависит ? — Этого можно требовать только от того, кого Ты хочешь видеть понимающим Тебя и себя, кто по долгу службы должен понимать, чтó происходит и в Тебе и в нём, чтобы объяснить другим, чтó происходит в них, или понимать за них, если они понимать не способны. Но чтó толку понимать, если понимать нужно для того, чтобы поступать, ведь цель понимания — поступок. А поступок должен основываться на мысли о том, что свобода — это только Ты, а рабство — это только я, так же, как Ты — жизнь, а я — смерть, и если я хочу стать свободой и жизнью и для себя и для других, то это не может означать ничего другого, как только то, что я должен стать Тобой, как сын всегда должен стать Отцом.

*
Если у Начальника есть план, то никто не может быт свободен от этого плана: ни Начальник, ни подчинённые.

*
При всей невообразимой и умопомрачающей учёности Лютера с ним бесполезно разговаривать, его бесполезно даже слушать, потому что все заботы любого богослова, священника, пастора, лидера любого религиозного направления не выходят за пределы толпы, стада, сборища, которому не нужна истина, которому, по сути, нужна не истина, а стадо, скопище, толпа, гарантированное спасение от одиночества, от отлучения, от анафемы, от мучительной и непонятной смерти, и если истина стаду не нужна, она не нужна и лидеру, и потому заботиться он может только о том, чтобы создавать некую оптимальную богословско-философскую конструкцию, с помощью которой будет держать своё стадо под надзором, охраняя его от доктрин других стад, других пастухов и других волков. Истина же нужна только одинокой, искренней душе, которая погибает не от отсутствия общества, а от отсутствия истины, то есть отсутствия Тебя, потому что только Ты есть истина, а не перепачканные грязными лапами истории священно-несвященные Писания и Предания. Кáк можно в Твоём присутствии, в присутствии Неизменного, Неизменяющего и Неизменяемого Существа превозносить то, чтó можно изменять, извращать, перетолковывать, перетрактовывать, интерпретировать как угодно в любом направлении в зависимости от условий существования стада и постоянно меняющихся выгод власть имущих ?

*
Кáк легко писать что-то ценное о других. Кáк нелегко написать что-то ценное о себе.

*
Свобода не есть основа для превозношения и самомнения, ибо освобождают не того, кого хотят над всеми поднять и с его помощью презирать несвободных, а того, кого хотят нагрузить больше других и, в конце концов, раздавить этим грузом, чтобы он стонал от своей свободы, проклинал её, не видел в ней никакой свободы, потому что быть свободным и видеть рабство других, быть зрячим и слышащим среди слепых и глухих, гореть огнём любви среди пустыни ледяного равнодушия и непонимания любви — есть самая страшная пытка и самая страшная несвобода.

*
Рим.11,32: Ибо всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать. — Так выбор настоящий или игрушечный ? Если выбор грозит настоящей смертью и приводит к ней, значит он настоящий. Но Милость Отца, жалеющего настоящих идиотов, также настоящая и потому Она спасает их от плода их идиотского выбора — от настоящей смерти, прикрытой оболочкой фальшивой жизни. Но смерть — всего лишь подтверждение достоинства. И если от смерти можно спасти, то от достоинства уже нет спасения, оно уж точно настоящее. Ибо своим выбором и всеми вытекающими из него последствиями человек назначает или указывает свою цену. Пред достоинством преклонится и Бог; упустивший возможность обрести достоинство уже не купит его ни за какую цену.

*

«Каждый выбирает для себя», — выдумал поэт. Ну что ж, поэту простительно, а мы-то знаем, что никто ничего не выбирает, а если и ”выбирает”, то только то, к чему склонен от рождения, от заданности, от несвободы, то есть протягивает свою руку, свой взгляд, свои мечты, похоти и мысли только к тому, чтó уже изначально приемлемо и съедобно для его душевно-телесного устройства, которое он не выбирал, которое он получил, а значит всё, чтó он ”выберет” с помощью этого устройства, будет ”выбрано” его несвободой.

*

«Мне свобода дороже жизни», — говорит королева у Шиллера. То есть мой образ существования, или привычки и склонности моей души, или распорядок бытия, или привычная мне тирания Духа жизненно нужнее и важнее для меня, чем та, какую мне навязывают чужие и равнодушные к моим особенностям и вкусам люди. Другими словами, одна несвобода мне дороже, чем другая. Таким образом, слово свобода — это пустой звук пустых и поверхностных людей, не понимающих, что спасения от одного рабства возможно достичь лишь с помощью подчинения другому рабству.

*
Для меня все стоят по другую сторону, или я поставлен по другую сторону от всех, — это не важно, важно только, что я один, а их — миллионы.

*
Всё заставляет вернуться. Самое последнее, чтó заставит — это чувство бессмысленности всего достигнутого. Но наверное это касается не всех, а только тех, кого Ты звал, а они, отвернувшись от Тебя, пошли чего-то "достигать". Почему же они могли, а я не мог ? Да разве я вообще что-то мог среди них ? Ведь стоило кому-то начать вести себя по-свински, по-хамски, как я уже ничего не мог, мне уже ничего не нужно было, у меня отнимались руки, ноги, немел язык, останавливались мысли, отмирали чувства. Чтó уж говорить о вранье, корысти, наглости, корыстолюбии, предательстве. Я мог находиться только среди благоговеющих перед жизнью друг друга душами, перед ещё неведомым мне Духом Вечной Жизни, Любви и Правды. А великое искусство, литература, музыка они были для меня Богом до тех пор, пока я узнал, какими, порой, нечистыми и бессовестными способами они создаются. Всё это, как я теперь понимаю, было лишь знáком того, что мне среди обычных людей места нет. На своём же месте я вытерпел всё, потому что это было моё место.

*
Ох, не знаю я, ничего не знаю и не хочу знать. Все муки мои от одинокости. Все — там, а я — здесь. И всю жизнь я не знаю, ктó правилен, а ктó неправилен, то есть ктó живёт правильно, а ктó неправильно. Потому что, слушаясь Тебя, я не могу признать себя неправильным, иначе неправилен Ты; а глядя на них и видя, кáк им плевать на Тебя, я не могу признать их правильными, но они настолько самоуверенны, что признать их неправильными не менее трудно. Но нужно ли вообще думать об этом ? Ну пусть не нужно. А о чём тогда думать, когда каждый день они пред моими глазами живут своей жизнью, а я каждый день должен жить пред Твоими Глазами Твоей жизнью, потому что своей жизни у меня нет. Каждый день я должен быть не ими, а Тобой, а они спокойно всегда будут собою, не думая о Тебе. При этом мне нельзя уйти от них, как от пропасти, на краю которой я стою́: не могу в неё упасть и не могу отойти от края. И так всю жизнь. Но вернуться можно только после этой жизни, и то — неизвестно зачем: то ли проделанная работа будет основанием для дальнейшего сотрудничества, то ли продолжится дальше.

*
Свобода дана как награда за муки, за слёзы, за кровь,
И большей свободы не надо, чем Правда и Божья Любовь.

*
Всю жизнь с самого рождения и до ухода человеку нужно на чём-то стоять, находясь определённое время на какой-то ступени своего развития, а значит ни от одной ступени невозможно быть свободным: освобождаясь от предыдущей, мы сразу становимся зависимыми от следующей.

___________________________________

[1] «Ищет знания он ради толпы и элиты — не для того, чтобы от мира свободным стать...» — Глава 2. Знание подражательное и осуществленное. Влюбленные не умирают, как люди толпы. — Религия любви.

[2] Я не уверен, что сужу правильно, я — не человек, и чтó там происходит в человеке, доподлинно знать не могу.