Помимо славлений песнотворцы часто писали для князей произведения, в которых выступали с критикой правителя. Несколько таких поэтических отрывков приписывают вещему Бояну, легендарному песнотворцу XI века.
Познакомимся со стихами, которые уникальны тем, что дошли до нас в двух редакциях.
"Хула на хвалу"
Надо полагать, что в древнерусском песнотворчестве также, как и в скандинавской поэзии, где существовали хулительные стихи ("насмешка", "нид", "стишки"), различались произведения, выражавшие одобрение княжеских действий (слава, хвала, похвала, благословение) и несогласие песнотворца с ними (окаяние, хула, поругание, проклятие).
Так, в "Слове о полку Игореве" автор занимает неоднозначную позицию по отношению к своему главному герою. В одном месте поэмы говорится, что "хвала" (одобрение похода князя) сменилась "хулой" (порицанием поражения).
В другом отрывке упоминаются поэтические произведения, на разных языках осуждающие Игоря, в противоположность звучащим славлениям киевского князя Святослава:
Ту немци и венедици,
ту греци и морава
поютъ славу Святъславлю,
кають князя Игоря...
Слово "хула" весьма многозначно и вмещает в себя одновременно значения позора, осуждения, оскорбления и низкого социального статуса.
Автор "Слова" перечисляет признаки "неславы" Игоря: утрата благополучия, богатства, высокого статуса и завершение триумфа. Скорее всего, речь идёт о стереотипной формуле "окаяния", существовавшей в русской поэзии.
Возможно, были в этой формуле и языческие представления о хуле, схожие с верованиями скандинавов о влиянии нида на духов земли. Автор "Слова" связывает хулу с падением на землю мифического существа "дива", крик которого чуть ранее возвещал о походе князя на восток .
Отчасти хулительной можно назвать языческую песнь о вещем Олеге (X век). Более жёсткой и прямой является песнь в адрес Святополка Окаянного из церковного канона Борису и Глебу. Её написал митрополит Иоанн Русский, а перевёл певчий Стефан, ученик Феодосия Печерского, не позднее 1072 года (о каноне - отдельный очерк).
Все эти отрывки отличаются по характеру как между собой, так и от строк "Слова", в которых окаянию подвергается князь Игорь.
Олег обвиняется в неверии, Святополк - в братоубийстве, Игорь - в поражении. Различается в этих отрывках и форма обвинения: через персонажей, от имени поющих, через упоминание о дурной славе. Сами объекты проклятий очень разные: Олег (по сюжету) - живой, Святополк - уже умерший, Игорь - пленный и беглец.
Есть в "Слове о полку Игореве" и отрывок в котором могущественный князь XI века подвергается критике за усобицы. Его мы и рассмотрим.
"Олег мечем крамолу ковал"
В "Слове о полку Игореве" вспоминаются битвы Олега Черниговского (ум. в 1115 году), заслужившего дурную славу в нашей истории из-за активной междоусобной борьбы с Владимиром Мономахом, в которой он использовал половецких союзников, приводя их на Русь.
Тъй бо Олегъ мечемъ крамолу коваше
и стрелы по земли сеяше.
Так образно говорится об этом в "Слове". Обозначения созидательного труда, соединяясь со словами, обозначающими оружие, используются как синонимы разрушения: ковать мечем можно только крамолу, а стрелами засевать поля только трупами.
Последняя сложная метафора была стереотипной для древнерусской поэзии, о чём говорит целый отрывок, посвящённый в "Слове" событиям времён Олега.
В этом очень хорошо сшитом отрывке мы видим, как "засеваются и растут" усобицы, а вместо окриков пахарей на полях слышны крики воронов и галок, делящих трупы. Всё это ставится в укор Олегу, получившему от автора прозвище Гориславича, созвучное и синонимичное горю (как Рогнеда - Горислава).
Как и в отрывке про Игоря Святославича автор обращается к языческим образам. Усобицы связываются с гибелью "внука Даждьбога", под которым подразумевается, скорее всего, сам князь или шире - все представители княжеской династии или русские люди.
Гибель Даждьбожьего внука может также быть аллегорией утраты благополучия земли.
Обращение к языческим образам заставляет думать о том, что автор "Слова" цитирует "без кавычек" строки своих предшественников. И на роль такого вдохновителя автора как раз подходит Боян Вещий, песнотворец XI века, певший для князя Олега Черниговского.
Именно к творчеству Бояна с самого начала поэмы обращается создатель "Слова". В частности он говорит, что Боян помнил первых времён усобицы ("помняшеть бо рече, първыхъ временъ усобице"). И именно из этих произведений Бояна могли черпаться образы "обиды в силах Даждьбожа внука" и гибели его жизни.
Вспомним, что первых времён усобицы, например, для скальдов - это битва между богами - асами и ванами. Для русских песнотворцев первые междоусобные войны могли также происходить во времена, когда действовали славянские языческие боги - Дажьбог и Троян (упоминаемые в поэме "века Трояна").
О том, что цитируемый выше отрывок "Слова" восходит к творчеству Бояна, говорит самая ранняя его запись, сделанная в начале XIV века.
Отрывок Домида: "погибают наши жизни"
Ещё в самом начале XIV века в Апостоле 1307 года писцом Домидом была сделана запись, содержащая аллюзии на «Слово». Автор приурочил эту глоссу к усобицам своего времени - войне между князьями Михаилом Тверским и Юрием Московским:
«При сихъ князехъ сѣяшется и ростяше oусобицами, гыняше жизнь наши, въ князѣх которы и вѣци скоротишася человѣкомъ».
При наличии разночтений смысловая структура фразы практически идентична той, которую мы цитировали выше по тексту "Слова о полку Игореве".
Реконструируем отрывок, разбив на строчки и поправив место и окончание слова "скоротишася" в соответствии со "Словом о полку Игореве":
Мы видим классическую разбивку аллитерационных пар по строкам: сихъ князехъ, сѣiaшется и ростяше, князѣх которы, вѣци человѣкомъ. В третьей строчке аллитерируются "б" и "г". Есть "гугнения": вѣци человѣкомъ (с "цоканьем") и жизнь наши. Завершающая строка из одного слова, которое мы переставили в конец и поправили в соответствии с текстом "Слова", имеет оконечную аллитерацию - скоротишась.
Интересны редкие межстрочные аллитерации.
Во-первых, это оконечные -яше/-аше и -иша. Они характерны для славлений Святослава (X век), Мстислава (XI век) и Всеслава (из "Слова"). Это вводит отрывок в число "славлений" князей по форме, делая их негативными по содержанию.
Во-вторых, мы видим перекликающиеся аллитерации "которы" - "скоротишась", "ростяше" - "скоротишась" и "жизнь" - "князѣх". Внутренняя аллитерация в паре сѣiaшется и ростяше носит такой же характер. Видимо, это авторский почерк, который, кстати, очень отразится на поэтической технике автора "Слова".
Отметим и редкие фуги иро/оры/оро. Возможно, в отрывке Домида эта фуга является проявлением звукоподражания ворону как у Якова Ноги. Автор "Слова" игнорировал эту фугу при переделке отрывка, но мастерски развил её во втором отрывке про воронов и галок, подражая первым повторением звуков "р", а вторым - "гугнением" в последней строчке.
В отрывке Домида мы видим несмелую перекличку вороньего грая с соловьиным в целом звуковым рядом отрывка. Он имеет "соловьиный" рисунок, схожий с рисунком отрывка Рогнеды (первая треть XI века).
Чтение Домида во многом первично к чтению "Слова".
Так слово «гыняше» является однокоренным со словом «погибашеть», но более архаично и по форме, и по составу ("ы" первично к "и"). При этом окончание слова "растяшеть", почему-то, считается первичным по отношению к "ростяше", а написание корня "раст" при этом - вторичным к "рост".
Слова «котора» и «крамола» являются синонимами. В записи 1307 года использована полноголосая версия слова – «скоротишася», созвучная слову "котора", а в игоревой поэме к слову "крамола" подобрана созвучная форма "скратишась". Как видим, используется разный тип аллитерации.
Так что же первично - отрывок Домида или чтение "Слова"?
Домид и "Слово"
Историки спорят.
Одни считают, что Домид выписал свою фразу из более раннего списка «Слова», чем тот, что дошёл до нас. Об этом говорят языковые особенности копии "Слова", которые характерны для XV-XVI веков. При этом отмечается, что некоторые чтения "Слова" в этом отрывке первичны к чтениям отрывка Домида.
То есть мы не имеем дело с созданием "Слова" в XV веке, а лишь с его копированием в это время!
Переписчик XV-XVI веков не мог написать именно поэтический отрывок, так как, скорее всего, уже не понимал принципов древнерусской поэзии. Отрывок в "Слове" восходит к концу XII века, как и весь текст поэмы, но некоторые слова при переписывании видоизменились.
А вот Домид, скорее всего, ещё разбирался в древнерусской поэзии, но цитировал он не "Слово". Есть мнение, что у двух сравниваемых нами фраз источником был расхожий фольклорный оборот - широко известный в древней Руси отрывок.
Ближе к этому первоисточнику отрывок Домида. Это следует и по закону убывающей поэтичности.
Автор "Слова" явно использовал оригинал отрывка Домида XI-XII веков, но удлинил строку, подгоняя её под имя Олега Гориславича. Так, вместо "ростяше" появилось "растяшеть", вместо "гыняше" появилось "погибашеть", вместо "жизнь наши" появилась "жизнь Даждьбожа внука".
Удлинение коснулось и структуры фразы. В отрывке Домида строчка "в князѣх которы" является отдельным соподчинённым предложением. У автора "Слова" это предложение соединяется со следующим ("и вѣци человѣкомъ скоротишась") в одно предложение о сокращении жизней людей в княжеских усобицах. При этом союз "и" становится лишним и выбрасывается.
Обратный порядок заимствований - сокращение отрывка "Слова" - невозможен. Автор "Слова", кстати, часто дополнял используемые цитаты.
Но отрывок Домида также не является цитатой поэзии XI-XII веков в первозданном виде. Дело в том, что гибель "наших жизней" в его отрывке является повтором мысли о сокращении человеческих "веков". Тем более, при таком чтении из отрывка пропадает языческий Даждьбог, на которого мы так надеялись при атрибуции отрывка авторством Бояна.
Вернём языческого бога на место!
Жизнь Даждьбога
Исследователи отмечают, что православный переписчик не мог упоминать Даждьбога, поэтому в цитате говорится о жизни современников Домида, а не о жизни потомков языческого бога. Домид, при этом, негласно отнёс своих современников к потомкам божества, не называя его самого.
Кроме того, метафора сокращения человеческого века, известная и в скальдической поэзии, означает смерть, поэтому при чтении "гыняше жизнь наши", действительно, получается смысловой повтор упоминания смерти. А гибель жизни внука Даждьбога имеет более широкое значение, чем просто смерть.
Да и строчка "жизнь наши" очень коротка для отрывка Домида и не имеет явной внутренней аллитерации. В этом отрывке напрашивается упоминание Даждьбога.
Словосочетание "жизнь Даждьбожа" как объект уничтожения с помощью усобиц вполне законно. В том же "Слове" говорится в обращении к внукам Ярослава Мудрого и Всеслава Полоцкого: "Вы бо своими крамолами начясте наводити поганыя на землю Рускую, на жизнь Всеславлю. Которою бо беше насилие отъ земли Половецкыи!"
Здесь мы видим объектом крамол жизнь предка княжеской семьи и употребление синонимов "крамола" и "котора".
Аллитерация "жизнь Даждьбожа" полностью отвечает принципу распределения пар по строчкам, а также подкрепляется аллитерацией со словом усобица и ассонансом со словом "которы". Кроме того, слово "Даждьбожа" имеет характерное для отрывка окончание строк, созвучное с окончанием -яше. Длинна строчки по слогам примерно равна соседним.
Также "жизнь Даждьбога" - это более прямой синоним обилия и богатства, чем жизнь его некоего "внука". Гибель солнца в борьбе с волкодлаками или речным ящером - это древний языческий мотив, который воспроизводится в "Слове" в сцене затмения и сцене разговора Игоря с Донцом.
Таким образом, в первоначальном отрывке об усобицах песнотворцы предъявляют князьям обвинение в посягательстве на жизнь божества, которое по языческим представлениям было родоначальником всех князей и славян в целом и обеспечивало земле богатство и благополучие.
Это весьма древняя традиция.
Утраченное славянское единство
Говоря о древнерусских концепциях истории государства, мы незаслуженно обошли общеславянскую концепцию происхождения надплеменной власти.
В "Географе Баварском" (70-е годы IX века) говорится о племени Zeriuani, "у которых одних есть королевство и от которых все племена славян, как они утверждают, происходят и ведут свой род". В этом народе не без оснований видят неких "зарян", связанных с солнцем. Они обладают первенством и верховной властью над всеми славянами.
Схожая концепция истории славян рассказывается в "Повести временных лет". Летопись говорит, что все племена произошли от дунайского рода славян. Ещё в VI веке именно эту версию, вероятно, пересказывает византийский историк Прокопий Кесарийский, называя некое племя "споры" ("семена"), от которого произошли все славяне, расселившиеся по берегам Дуная.
В русской истории также сохранилось два сюжета, основанных на концепции утраты былого единства.
Первый говорит о "мире" восточнославянских племён, который распался после смерти Кия и его братьев в результате ссор племён с полянами. Этот сюжет использовал летописец Ярослава Мудрого для оправдания верховенства Киева среди русских земель и племён.
Второй сюжет пересказывает арабский автор Масуди в X веке, говоря о племени волынян и их правителе Маджаке:
"Этому племени в древности подчинялись все прочие славянские племена; ибо (верховная) власть была у него, и прочие цари ему повиновались…Впоследствии же пошли раздоры между их племенами, порядок их был нарушен, они разделились на отдельные колена и каждое племя избрало себе царя".
Таким образом, уже в X веке в восточнославянской культуре был мотив "раздора" между племенами, составлявшими некогда единый народ во главе с одним правителем.
Об усобицах между славянами в исторических документах впервые упоминается по отношению к событиям 520-х - 530-х годов. А в конце VI века Маврикий Стратег пишет:
"Так как между ними нет единомыслия, то они не собираются вместе, а если и соберутся, то решенное ими тотчас же нарушают другие, так как все они враждебны друг другу и при этом никто не хочет уступить другому".
Он также отмечает, что каждый вождь предпочитает сражаться "за своё". Этот мотив встречаем и в "Слове о полку Игореве".
Так что в VI-X веках в славянском песнотворчестве могли существовать не только славления воителям и князьям, но и хулительные песни, рассказывающие о гибели славянского единства в войнах между племенами и князьями.
И упоминание "жизни Даждьбога" в таких песнях было естественным для языческих поэтов. "Слово о полку Игореве" - не единственное свидетельство существования данной концепции. В болгарском переводе хроники Иоанна Малалы также есть упоминание о Дажьбоге как о тождественном Гелеосу (Солнцу) божестве и как о сильном правителе - "царе". Этот отрывок в начале XII века цитирует и русский летописец.
Отрывок Домида мог написать любой славянский песнотворец, начиная, скажем, с IX века, от которого до нас дошли схожие образцы поэзии.
Но на самом деле его автором был великий Боян.
"Псоживис" - друг "птицегоразда"
Изучая возможное наследие Бояна в "Слове о полку Игореве", мы обнаружили признаки наличия в них акростиха, точнее псевдоакростиха. Если церковный акростих XI века состоял на Руси из первых букв песен (гласов, стихов), то псевдоакростих состоял из первых букв (звуков и их сочетаний) строчек.
Церковный акростих пришёл к нам из Моравии и Болгарии IX века и стал известен благодаря Иоанну Русскому и его переводчику Стефану в 1033-1068 годах. В языческих русских произведениях до первой половины XI века мы не встречаем акростихов. Видимо, поэтому этим приёмом в Киеве X века пользовались для сокрытия важной информации только иудеи.
Напротив, способ зашифровки имён, который встречается в русских произведениях X века в форме составных межстрочных созвучий не встречается у русских песнотворцев позже 30-х годов XI века.
По этому маркеру мы легко можем датировать отрывок Домида, цитируемый автором "Слова о полку Игореве". В нём нет составных созвучий, которые практиковались ещё летописцем Ярослава и Яковом Ногой (пятистишие 1068 года). Зато, в нём есть псевдоакростих, который возник в Киеве не позднее, а скорее всего, около того же 1068 года.
И у Домида, и в "Слове" мы читаем слово "псоживис", которое состоит из двух корней "пёс" и "живис", которые могут означать собако-рыбу (в научной терминологии это василиск). Второе слово живис - это литовское žuvis (рыба), имеющее протобалто-славянское происхождение.
Словом "псоживис" мог подписаться автор, который считал себя обортнем, как вещий Боян, превращавшийся в волка, орла, соловья и других существ. В отрывке про Всеслава Полоцкого, также современника Бояна, мы читаем акростих со словом "волковид", что опять же указывает на обортничество.
С точки зрения сложной конструкции этих слов мы также находим аналогии в произведении Бояна. В припевке Бояна и Ходыны, которая обращена к Всеславу Полоцкому, князь называется "птицегораздом", то есть предсказателем, использующим для гаданий птиц. На наличие такого гадания на Руси указывает пятистишие Якова Ноги (около 1068 года).
Учитывая балтское происхождение второго корня слова "псоживис", нужно сказать о северном происхождении автора псевдонима. Скорее всего, с севера был Ходына, напарник Бояна, который мог и подсказать коллеге это прозвище для подписи.
Видимо, не является также случайностью, что отрывок цитируется Домидом, жителем Пскова, входящего в ареал севернорусских (на самом деле - западнорусских) говоров.
Ps.
Подводя итоги, можно считать, что Боян, вспоминая первых времён усобицы, обращался с укором в своих стихах и к князьям-современникам. Данный жанр отразится и на "Слове о полку Игореве", в котором укор князьям сочетается с призывом к ним объединиться перед лицом общей опасности со стороны половцев.
И как показывает наш экскурс в историю славянской культуры, мотив этот постоянно воспроизводится на протяжении всей эволюции российской государственности, не теряя своей актуальности и сейчас, когда жизнь потомков Дажьбога вновь укорачивается усобицами.
Благодаря магии поэзии мы можем услышать голос разума самого легендарного вещего Бояна.
Оставайтесь на канале и мы раскроем ещё много тайн древней поэзии.
#слово о полку игореве #Боян #история древней руси #славянское язычество #славяне #война #история россии #история украины