Когда мы заканчивали выпускной класс, мне и моей партнерше Марине Ржанниковой сказали, что нас берут в Большой. Мы жили в ожидании. Наконец из театра пришла официальная бумага, где были указаны 10 фамилий, среди которых ни моей, ни ее не оказалось.
Страшный удар для нас – мы же действительно в этом выпуске были лучше всех. Меня стали приглашать на работу в другие театры, но я сказал маме: «Кроме Большого театра, не пойду никуда!».
И вот случилось невозможное. На госэкзамене комиссию возглавлял Юрий Николаевич Григорович. Отсмотрев всех, он произнес сакраментальную фразу, которая, кстати, внесена в протоколы хореографического училища: «Грузину – пять и взять в театр!». Ему сказали, что квота исчерпана, мест нет. Он ответил: «Ничего, мы добавим штатную единицу». И своей рукой вписал меня в список под номером один. А так как Григоровича жутко боялись, то изменить что-либо никто не отважился. Поэтому все списки зачисленных в театр в 92-м году начинаются с фамилии Цискаридзе, остальные перечисляются по алфавиту.
Но ведь мое появление в театре не входило ни в чьи планы, я никому не был нужен. Но это сейчас, с высоты своего опыта, я могу оценить, а тогда только безумно радовался, не подозревая ни о чем. Мой педагог, кстати, очень меня отговаривал: «Ну зачем тебе туда идти? Там же сплошные кланы. Эти люди никогда не дадут тебе танцевать». Он и маме внушал: «Вы подписали сыну смертный приговор. Большой – это кладбище талантов». Но я ничего этого не понимал и был совершенно счастлив. Ходил на все репетиции, учил любые танцы, мне все было интересно.
Уже через неделю всех поставили танцевать в кордебалете «Лебединого озера». Всех, кроме меня. Спустя месяц ко мне подошел один из педагогов и сказал, что Григорович велел ему готовить со мной партию конферансье в «Золотом веке». А было так – если артист попадал в репертуар Григоровича, то он однозначно оказывался в обойме «выездных». За это человека начинали ненавидеть. А я не просто попал в обойму, меня взяли на партию – так меня готовы были просто убить.
И тут еще вдруг во время репетиции в зал заходит Николай Романович Симачев – правая рука Григоровича. Когда мы учились в школе, нас им пугали, говорили: «Григорович – это, конечно, Царь и Бог, но главное слово всегда за Симачевым. Оно – закон». И вот этот человек немножко посмотрел на мою репетицию, потом велел: «Сделайте так». Я сделал. Он сказал: «Хорошо, завтра у вас будет еще репетиция Меркуцио в «Ромео и Джульетте». По театральным меркам это было равносильно указу: «Этого не трогать, неприкосновенно!».
Потом многие пытались всячески подставить меня перед Николаем Романовичем. Но они не прочухали одного: я ничего не понимал ни про какие интриги, а только безумно хотел танцевать, причем все что угодно. Другие отказывались от кордебалета, а я все время ходил и просился: «Поставьте меня сюда, поставьте туда, я могу вынести поднос».
В результате – в августе я пришел в театр, а уже в январе отправился на гастроли Большого в Лондон почти на два месяца. Там я танцевал уже четыре сольные партии в разных спектаклях и весь кордебалет.