Взбрело однажды филологу порассуждать, как бы возникли правила русского языка, если бы слова были живыми существами и изо всех сил старались замутить свою цивилизацию.
Для понимания текста, возможно, потребуются немалые знания русского языка и множества его изощрённых правил. Если кому-то будет интересно, что за правило упоминается в столь аллегоричной форме, пишите в комментариях или даже предлагайте вставлять их для уточнения в сам текст.
Итак, начнём.
Жизнь слов была проста и незамысловата до тех пор, пока они не придумали объединяться в предложения, поддавшись внезапно накатившему порыву коллективизма. Впрочем, не все слова согласились с этой затеей, и те из них, что стремились к уединению, остались в одиночестве, никого не пуская в своё личное пространство.
Слова-коллективисты, уже вошедшие во вкус совместной жизни, не одобрили такую затею и предложили называть её сторонников безличными и назывными предложениями. Одиночки же продолжили гнуть свою линию и заявили, что они не становятся предложениями из-за одного только прибавления к ним точки или ещё какого завершающего знака. Слова коммунистического толка упорно стояли на своём и утверждали, что между такими словами и их желанным одиночеством стоит одно условие, соответствуют которому далеко не все. Зовётся оно осмысленностью, или способностью в одиночку взваливать на себя всю необходимую смысловую нагрузку. Продолжая отстаивать свои индивидуалистические наклонности, лишь наиболее самодостаточные слова добивались права на уединённое существование… или же те, что зависели от соседнего предложения, составлявшего их контекст.
Впрочем, оставим войну обычных предложений со словами-предложениями, потому как она продолжается до сих пор и ни у кого не хватит достаточно терпения, дабы целиком и полностью законспектировать их жаркие, непрерывно выясняющиеся отношения. Поговорим о делах более дружелюбных, почти даже семейных – об основе предложений, первоначально бывшей единственной формой связи между словами.
Почти всегда её составляют два слова, связанные чуть ли не священной предикативной связью. Они никогда, никогда не позволят называть свою связь простым словосочетанием – разница между их связью и простым словосочетанием примерно та же самая, что между крепкой супружеской парой и двухмесячной пародией на отношения. Ещё больший трепет в предикативной связи внушает подлежащее, которым чаще всего являлось существительное в столь уважаемой словами начальной форме. Про неё говорят – «она способна на любые изменения» или «ты можешь стать кем угодно» (разумеется, не предавая своих корней).
Обычно главным членам предложения для полного счастья, кроме себя, больше никого и не требовалось. Это неудивительно, учитывая то, что они настолько привыкали друг к другу, что согласовывались по всем возможным жизненным установкам вроде рода, лица, числа и падежа. Упоминания одного этого факта хватает, чтобы хлопнуться в обморок самым возбудимым и сентиментальным словам. А потому как чужое счастье много кому не даёт покоя, то наиболее предприимчивые слова после пары стопариков решили вторгнуться в эти идиллические отношения и оттяпать себе его кусочек. На правах коллективного пользования, раз слова вообще решили сбиваться в кучки из предложений, движимые благородным мотивом объединения.
Поначалу возмущённые главные члены отбрыкивались от нежелательных гостей, аргументируя это тем, что у них нет никаких оснований влезать в их личную жизнь. Охочие на чужое счастье слова вовремя сообразили, что всё, что им требуется – основания, и придумали их. Они существенно расширили концепт связи между словами: теперь все словосочетания разделялись на три группы – согласование, управление и примыкание.
Согласование было самой гармоничной связью, при которой оба члена словосочетания придерживались одних и тех же взглядов и удивительно легко шли на компромиссы друг с другом. Управление было наиболее тиранической связью, позволявшей одному слову безраздельно довлеть над вторым и диктовать ему условия столь неравноценного союза. И, наконец, столь нелюбимое многими примыкание, при котором к любому слову мог прилипнуть совершенно деревянный сосед, не реагируя на любые попытки избавиться от него.
Так вот, руководствуясь минимальными связанностями по смыслу, туманной необходимостью в уточнениях и прикрываясь переосмыслением самой сути словосочетания, в предложения полезли легионы незваных гостей. То были поистине тёмные времена для идиллических семейных отношений: в них вмешивались целые орды отхватывателей чужого счастья, нагло устраивавшихся рядом с подлежащими и сказуемыми и своими действиями разносившими в хлам само понимание совместной жизни.
Оцените масштабы катастрофы: к главным членам совершенно непринуждённо могло затесаться существительное, наречие или целая стая совместно ищущих своё место в этой жизни слов (и, нашедшая его, затем гордо называвшая себя обособленным обстоятельством), ссылаясь на то, что, без всяких сомнений, уютно чувствующей себя вдвоём основе «жизнь началась» для полного счастья не хватало уточняющего обстоятельства «внезапно».
Мало того, что второстепенные члены предложения (как они скромно называли себя) спокойно влезали в личную жизнь главных членов, так они ещё и заводили с ними отношения без какого-либо на то согласия! Благонравное сказуемое чуть инфаркт не хватал, когда какое-нибудь прилагательное или причастие беззаботно устраивалось рядом с горячо любимым подлежащим и принимало ту же форму, что и её законный муж. Со стороны это выглядело как преступное уединение подлежащего с определением прямо на глазах шокированного супруга, лишь для отвода глаз именуемая согласованием.
Стоит ли говорить о том, что сказуемое (чаще всего в лице глагола) отчаивалось настолько, что уже не возражало против дополнения, пристраивавшегося неподалёку в неудобной позе и объявлявшего свою зависимость от него? Неискушённому наблюдателю такое управление виделось порочной связью разгневанного на своего супруга сказуемого, вздумавшего не просто затеять любовную интрижку на стороне, но и максимально подчинить дополнение, словно мстя за неверность. Всё это вызывало такое возмущение общественности (к слову, живущей по тем же правилам), что никто уже не удивлялся бесчисленным примыканиям, под шумок притыкавшимся к осуждаемым супругам в ответ на их молчаливый вопрос «почему?» и «каким образом это случилось?».
В таких условиях уже не вызывали особого резонанса целые группы слов, которые всей оравой вторгались в уже переставшие быть уютным пристанищем для двоих предложения и, чтобы хоть как-то оправдать своё появление, вступали в зависимые отношения (чаще всего выраженные обстоятельством) с первым попавшимся словом. Таких неприятных товарищей окрестили причастными и деепричастными оборотами, по имени лиц, затеявших эту авантюру – и, в случае, если речь шла о деепричастии, принимавших совершенно неестественные формы.
Впрочем, когда утихли первые споры, на эти обороты обратили наконец пристальные взгляды и высказали много неласковых в их отношении, называя их то губителями семейного счастья, окончательно подорвавшими авторитет предикативной связи, то нелегальными иммигрантами, ищущими себе место под чужим солнцем. Львиная доля обвинения пришлась на полигамию, которую обороты имели наглость ввести в обиход, и это прямо посреди бывших образцами благопристойности главных членов!
Которые, к слову, уже миновали стадию молчаливого недовольства друг другом: они перестали видеть во второстепенных членах попирателей их личного счастья, а в самом партнёре – несчастную жертву, подвергнувшуюся их тлетворному влиянию. Не успели главные члены оправиться от измены, как уже обнаружили себя разрабатывающими планы изощрённой мести друг другу.
Первым пунктом в списке оказалось изобретение предлогов – обломков не успевших состояться в жизни слов, которых они обратили в средство связи между собой и зависимыми второстепенными членами. С их помощью прежде неразлучная предикативная основа окончательно возвела образовавшуюся между ними пропасть, параллельно закрепив свои отношения со второстепенными членами, особенно с теми, кто находились в слишком неудобной позе для того, чтобы обойтись без связующего элемента.
Мало того, что изобретение предлогов знаменовало собой появление служебных частей речи, чья роль сводилась лишь к поддержанию отношений между самостоятельными, так безжалостные подлежащие со сказуемыми ещё и пополнили их ряды зазевавшимися существительными, которых они ловили в связке с предлогами и делали из них бесправные лексические многоножки. После этого те теряли все регалии самостоятельных частей речи вроде обзывательных функций, способности обозначать хоть что-то и свободы собственной изменчивости и уравнивались в правах – или в их отсутствии – с крохотными предлогами типа "в", "на", "подле". Феодальствующих предикативных основ не трогало даже то, что они порабощают собственных братьев и сестёр!
Слова навеки запомнили немало ужасающих историй, в которых одержимые жаждой мести сказуемые не моргнув глазом закрепощали копии своих подлежащих, ещё не успевших арендовать себе предложение. Так, например, сказуемое "идёт" не только самовольно приняло сан составного, разросшись до внушительного "идёт к черту", но ещё и изгнало из предложения подлежащее "следствие", заменив его местоименным указанием "всё", которые слова расценивали как глумливую замену себе, иначе говоря – как личное оскорбление. В качестве же вишенки на торте своей мести "идёт" без спроса объединило другое существительное "следствие" (под его протестующие вопли) с предлогом-несмышлёнышем "в", вследствие чего появился единый предлог "вследствие", служивший единственной цели – соединять неверное сказуемое со своим новым хахалем, словосочетанием "моего дурного нрава".
Хладнокровная, многомерная месть, в которой нашли друг друга изгнание, публичное унижение, порабощение, незаконные кровосмешения, пренебрежение свободой каждого отдельного слова и беспринципные нравственные устои. Юристы того времени прям захлёбывались от восторга, а самые впечатлительные слова снова лишались чувств, но уже от такого градуса скотства. А пока юристы приводили их в себя, вероломное сказуемое даже не потрудилось толком скрыть своё злодеяние и замаскировать полученный предлог, ограничившись лишь насмешливой заменой буквы "и" в былом сочетании "в следствии" на "е".
И это был далеко не единичный случай – нет, наконец вскипевшая ярость предикативных супругов прорвала всю их метафорическую канализацию и ступила на рельсы вполне себе осязаемых единодушных и бессмысленных расправ. И нет бы они выражались в одних только наказаниях благоверных, которым просто не повезло оказаться связанными с второстепенными членами, так потоки неуемного гнева начали катить бочку на всех вокруг. Превращение вполне себе состоятельных существительных и зародышей слов в бесправные предлоги вызвало горячее порицание всеми слоями общества… которое, вместо того, чтобы раскрепостить их и вернуть им прежнюю свободу, вовремя смекнуло, каким же замечательным они оказались подспорьем для жаждущих познакомиться слов, и оставило всё как есть. Ещё и новые придумали и окончательно узаконили новую рабскую часть речи.