...Как общались по телефону наши старшие братья, вы помните? Витому, дребезжащему, кухонному. «Идущие на смерть приветствуют тебя!» — радостно гремело в трубке, и на душе теплело, словно увидел кадр из старого «Спартака». В шкафу за стеклом на серых корешках тускло блестели «Публий Овидий Назон» и «Тит Лукреций Кар», «Гай Валерий Флакк» и просто «Плутарх». Эти книги манили, захватывали, формировали и воспитывали наравне с Тартареном, Холмсом и Незнайкой. Так было, поверьте, как и черный восьмитомник Шекспира, на спор прочитанный за месяц в шестом классе. Но гладиаторы, цезари, Пунические войны — это, конечно, не телефонный разговор.
И тут вдруг такое же захватывающее чтиво, но уже не в академическом переплете, а как раз в разговорной, доверительной манере. И все проясняется, становится ближе и понятней... «Так вот что мне с детства так горько знакомо: — восклицаешь следом за Тарковским в эпиграфе. — Видение цезарианского Рима — / Горбатый орел, и ни дома, ни дыма... / А ты, мое сердце, и это стерпи»...
«Огненный царь» Александра Айзенберга — это, безусловно, диалог, похожий на тот, которым в детстве начиналось телефонное утро. Автор обращается к собеседнику, спорит, возмущается, одновременно излагая сразу несколько версий исторического события, а мы слышим «да-да, душа моя», «его еще играл Кирк Дуглас». И разговор разгорается, трещит мембрана, словно у Слуцкого, «с такою грозной силой, / Что мне всё слышится: / — Не умирай! / Живи, пожалуйста, мой милый, милый!».
В романе Айзенберга живет (и все-таки умирает) множество героев, но тогда, если помните, был культ смерти, а у нас в «телефонную» пору юности предлагали не делать культа даже из еды, съедая при этом теплый кривой огурец, принесенный Паниковским из ночной степи. Что же касается стиля, то стоит упомянуть, что автор родом из Одессы, и посему Аверинцев вкупе со Жванецким здесь более чем уместны. Энциклопедизм, адаптированный изящной сатирой — вот главный рецепт этой прозы. А как иначе рассказать о Пунических войнах в эпоху ТикТока? Правильно, только играючи.
В принципе «Огненный царь» Айзенберга и устроен так, что напоминает театр масок, который, к тому же, комментируется анонимными наблюдателями, в чем все чаще подозреваешь еще и постмодернистский подвох. «— Интересно, как это все получается... как-то странно... не находишь? — А почему мы вообще погружаемся в... — Именно потому, что интересно. И не более того. — Да, но не всем. — А зачем всем? Пусть займутся... чем-нибудь... пойдут, к примеру... или не пойдут. Неважно. — А вот! Почему мы какие-то законспирированные? Без имени. — И ты страдаешь из-за этого? — При чем тут? — Ты спросил. — Да. — Чудесно. — А у нас еще есть... — И я помню. — Непременно».
Полифонический, да. «А помнишь, там еще был / Не помнишь? / Я тоже», — приходят на ум строки поэта-минималиста при таком максималистском подходе к истории. Так, например, история Александра, в двадцать лет ставшего правителем Эллады — это не просто яркая и масштабная эпопея. «Огненный царь» Александра Айзенберга — все-таки настоящая полифония смыслов: исторических, жанровых, бытовых. История, рассказанная «частным порядком», когда официальные источники дополняются слухами и сплетнями современников. Словно футбольных комментаторов, ей богу. Первый: «Я думаю, что... это... вот это... наверное, было насмешкой... когда его так назвали в первый раз... Прозвище Керавн («Молния») получил за неожиданные и смелые поступки. Какие поступки? что он тогда совершил? да, ничего!» Второй: «Он же неудачник! Молния! Тоже мне! все валилось вокруг... падали столы... даже люди... и он сам как-то рухнул, сев мимо ложа... промахнулся... такая молния... шарашит, куда попадет — сама не знает...»
«Ты скажешь — где-то там на полигоне / Два клоуна засели — Бим и Бом», — вспоминается классик, а иногда и вовсе кажется, что перед нами мастерская, словно стрельба с двух рук по-македонски, попытка двух залетных гаеров рассказать легко и доступно про важные, эпохальные вещи. По сути, перед нами плутовской роман высокой «античной» пробы — настолько доступно и даже весело пересказываются даже трагические события. Недаром подзаголовок гласит, что перед нами «голографические ассоциации» — тени прошлого возникают, словно в альтернативной модели: земные, развенчанные боги, которые становятся ближе и понятнее современному читателю. Даже Александр, на минуточку, Македонский, а ведь тоже, оказывается, человек. Мятущийся, сомневающийся, земной. Не накричал, конечно, на канарейку, но выбранил Гагнона, который написал, что «собирается купить и привезти ему знаменитого в Коринфе мальчи¬ка Кробила». И вообще, зачем все это ему, сыну Зевса, как говорят? «Зачем ему эти победы, если он не знает, что потом делать с добычей... Нет победы ему нужны ради самих побед... Честно говоря, понять его невозможно...»
Как нынче пишут, чтение это высшей степени душеполезное — не просто очередной экспериментальный роман в жанре «большой писатель погружается в историю», это в первую очередь опыт проникновения в сам феномен историзма, где творческий напряг в обязательном порядке смыкается с ясностью изложения.
Александр Айзенберг. Огненный царь. - СПб.: Алетейя, 2022
Автор: Max Shestoff
#александрайзенберг #огненныйцарь #алетейя