Предыстория. Конец девяностых. Я, заместитель директора школы по научно-методической работе, в плановом режиме оказываюсь на курсах повышения квалификации в ИУУ. Неповторимая Валентина Анатольевна Степихова собрала для нашего курса не просто звёздный состав преподавателей – невозможный. Наверное, это был единственный в истории ИУУ курс, на котором у завуча был шанс вместо потока смертной скуки записывать за лектором что-нибудь из Хайдеггера. Константин Семёнович Пигров, разговаривающий с завучами о феноменологии и структурализме… Лакан, Элиаде, постмодерн… Не знаю, возможно ли такое волшебство на курсах повышения квалификации завучей в эпоху торжества ЕГЭ. Так вот Пигров. Сначала ИУУ, потом его семинары на философском факультете, потом Александр Куприянович Секацкий. Блистающий мир интеллектуального романтизма. Другие, не школьные, люди. И простор мысли, рассуждений, выбора тем. Мне, учителю по стечению обстоятельств, а не по образованию, всё это было очень нужно, потому что за тринадцать лет в школе я так и не приняла её главное таинство: предполагаемые ответы учащихся. К чему это я? Павел Зарифуллин, «Звериный стиль Ивана-царевича». Купилась на юнгианское название. Первые тридцать шесть страниц – восхищение уровнем бреда и угара, искреннее желание понять химсостав используемых автором стимуляторов. Тридцать седьмая страница – да ладно?! Наш ответ Лорану Бине на его «Седьмую функцию языка» – прямо год в год?! Сороковая страница – «философ Александр Секацкий». Стоп! Сначала. В секунду стало свежо и трезво. Опять с первой страницы, уже спокойно, всерьёз. «Звериный стиль…» – чрезвычайно густонаселённый текст. Живые, мёртвые, философы, режиссёры, цари и императоры, якуты и скифы, фамилии, имена, звери и боги. Поначалу я каждого из них спрашивала, зачем он здесь. Зачем ты здесь, когда даже действия никакого от тебя нет, просто один раз упомянуто имя? Потому что есть такие имена, что не упомянешь их – и не будет возможно никакого действия? Зарифуллин объясняет нам свои догадки про Русь, Россию, русское. Удивительными способами: через «Начало» Нолана и «Мертвеца» Джармуша, через отсылки к структурному анализу и якутской драматургии. И дело не в том, согласиться с ним в методах и выводах или нет. Мне было интересно попытаться послушать логику «автора, всю жизнь изучающего сакральное, его географию и историософию», которая на логику совершенно не похожа. На что похожа? На камлание, бормотание, разговаривание (знаю, что нет такого слова, но это не разговор) с самим собой – один на берегу вечного моря и никого рядом, а рядом – это от горизонта до горизонта. Запрокинута голова, и он считает звёзды, читает небо, шепчет птице, летящей выше облаков, а она отвечает ему. Он переводит с лебединого или с орлиного, или с сокольего на русский, записывает буковками. Всего-то и труда. Просто знать языки. Бесполезно считать, в скольких знаковых системах живёт автор. Точно собьёмся. А если и получится сосчитать, что нам от этого – только зависть (может же!) или раздражение (не больно-то и хотелось!) Я, скорее, переживаю, как ему удаётся сохранить себя, обитая всё время на грани миров. Тут, бывает, сон увидишь и потом полдня не в себе, а вот так, как он… Достойно восхищения, просто слов нет (с). Как человек, измученный Юнгом, Кастанедой и русским фольклором примерно в равных пропорциях, я с удовольствием побродила по русскому зверинцу Зарифуллина: олени, кабаны, сарычи, беркуты, грифоны, волки-муравьи и гивоиты. Спойлерить не буду, читайте сами. Секацкого тоже почитайте. Пигрова, особенно рекомендую его старую статью «Катастрофа – инновация бога»: интересно, полезно, про сегодня.