Светится и сияет всеми своими огнями самый большой, сверкает и блестит самый прозрачный и великолепный вокзал на всем белом свете. Светится, словно аквариум изнутри. Плавают и никуда не спешат внутри люди будто сонные рыбки, объявляются прибытия и отправления пассажирских и скорых поездов. Прибывает к первому перрону один, отправляется со второго пути другой. Тают на табло последние минутки до отправления, прощается, никак не может оторваться от своего парня на перроне девчонка.
—Поторапливайтесь, — торопит проводница , — отправляемся.
—Сейчас, — отмахивается от нее ручкой в белой перчатке влюбленная, касается края пальто кокетливо поднятая ножка в белом сапожке. Рядом еще двое прощающихся. Не обнимаются и не целуются, смотрят друг другу в глаза и даже не разговаривают. Ее зелено-серые против его серо-голубых, что-то пытающиеся понять и осмыслить из случившегося. Ее глаза против печальных его, ей очень хотелось думать, что печальных, но скорее просто никаких.
—Молодость, —вздыхает толстуха в форме. Спичка медленнее горит, чем эта самая молодость проходит. Поезд трогается. Парень девчонки скрывается в уплывающем тамбуре, помахав на прощанье. Скрывается в тамбуре и второй отъезжающий, даже не чмокнув в щечку на прощание свою женщину. Дверь закрывается. Одинокая фигурка которой печальным взглядом провожает уходящий состав. Холодно и одиноко.. Господи, как же ей тоже хотелось сейчас все к чертовой матери бросить и вскочить на подножку вагона вслед за ним, как же ей этого хотелось, кто бы только знал. А не выйдет, так сорваться и прямо на рельсы под колеса. И зачем только он мелькнул в ее жизни, такой давно уже размеренной, устоявшейся и спокойной, такой серьезной и ненужной? И колготки еще эти проклятые, ежится она от холода на морозе. Совсем не греют, дернуло же напялить. Дорогая, но все равно почему-то очень холодная шубка тоже не грела. Мурашки по коже и пустота в глазах. Губы без помады плотно сжаты, руки в перчатках и в карманах, мелькают в черных зрачках светящиеся окошки. Уезжает в прошлое настоящее…
Свет от звезд, свет от ламп, свет от фонарей и от окон, свет от стен и стекол, неоновый от рекламных щитов свет вокруг. Женщина поежилась. Вокруг самый красивый город в мире, ее любимый город и самый вообще в мире, наверное, большой вокзал. Убегают вверх ступеньки эскалатора, едут куда-то люди. Кого-то встречают, кого-то провожают, кого-то просто оставляют, как недавнюю молодку с перона, кого-то уже оставили, как ее саму. Застыла в уголке губ горькая ухмылка, самой себя жалко. Ноги в сапожках на высоких шпильках, никогда не носила - напялила, сами несут ее уже вниз в длинный тоннель по ступенькам, там под землей по диагонали через всю привокзальную площадь, где гремят сверху своими колесами трамваи, шуршат шинами машины, клацают своими контактами троллейбусы, на противоположную ее сторону, дальше в первую попавшуюся такси на заднее сидение и скорей домой в тепло и в тихий уют своего одиночества. Проплывает за окном самый красивый переливающийся всеми цветами радуги в мире город. И самый б холодный.
—Но, шалавы, — кричит извозчик, кони бьют копытами, выбивая из мостовой искры и упряжка срывается с места. Проскальзывают где-то в параллели по скользкому асфальту колеса легковушки. Пустота и иллюзия, в которой лишь она одна и реальна — принцесса, влюбившаяся в разбойника с большой дороги.
Вот и дома. Подъезд, лифт, 12 этаж. Женщина открыла дверь в квартире, закрыла ее, стащила небрежно с ног сапоги, села на кровать и тут же стала стягивать с себя колготки и все остальное. Быстро расстелила постель и прямо голой нырнула под одеяло, сжавшись в комочек и пытаясь согреться, выключила свет и закрыла глаза. Так хотелось хоть еще немного, но побыть в той своей сказке, где она была хоть немного, но счастлива — была самой настоящей принцессой, променявшая все блага мира всего лишь на несколько быстротечных часов общения со свои разбойником. Не вышло... Да и какая она к чертовой матери принцесса в свои почти сорок, смех в зале со слезами на ее щеках.
Поезд Москва-Берлин. Летит на пол окурок. Курить запрещено! Плевать - летит и плевок следом на грязный пол. Растирается ботинком плевок по полу, выдыхается из легких дым. Тот, о ком она все это время думала, после заплеванного тамбура уже в туалете. Привычно в ушах позвякивает спустя секунду где-то внизу выгнутый в форму унитаза покачивающийся из стороны в сторону лист нержавеющего железа. Журчит ручей по стали, стучит колесами под ногами железная дорога. И так вся жизнь, злится мужчина с перрона. Через грязную дырку тонким ручейком на шпалы…
Два дня, как два листа с куста. Вот они есть, вот они были, и вот их уже нет. Целых два дня и еще две коротеньких ночи, сорок восемь каких-то часов. Надо же, а ведь зацепила, удивляется он себе, думая о той, которая осталась. Смотрит на себя в зеркало, проводит пальцами по хоть и впалым, но зато очень тщательно сейчас выбритым щекам, сам себе удивляется, себе самому, такому ухоженному и благоухающему ухмыляется. Поднятый воротник черного кашемирового пальто, белое кашне поверх, отличный костюм под ним, самый дорогой, какой только смог найти в этом городе ночью. Белая рубашка в 150 долларов с расстегнутым воротом без галстука, настоящие золотые «ролексы» на волосатом запястье, не подделка, золотые с прозрачными слезинками, запонки на манжетах. Стрижка тоже столько никогда не стоила, сколько он за нее выложил, но…захотелось. Сорок лет - больше, из которой всего лишь два счастливых дня во всей жизни.
Он ехал из Москвы в Берлин, но сошел в Смоленске и задержался почему-то в Минске. Пьян был, отстал от поезда, вокзал уж очень понравился, залюбовался огоньками, еще кое-кем, наверное, на этом вокзале залюбовался, да мало ли причин можно было найти, чтобы от поезда отстать.Натуральная брюнетка с посажеными широко глазками и с подведенными карандашом бровками за дурацкими очками и аккуратненьким до неприличия носиком, например, из купе, в котором они оказались. Попутчица, с которой только осталось познакомится и завалить на полку. Черный брючный костюм, белый вязаный свитер под офисным пиджаком, на шее капелька чего-то хрустального на золотой цепочке, сама неприступность, короче. Все они неприступные... В последнем своем предположении он, правда, был еще не уверен, потому как так глубоко в жизнь этой незнакомки еще не заглядывал. Но какие проблемы, улыбается он себе. Опрокинем по рюмашке в ресторанчике, заглянем в глазки и разукрасим во все розовое. Разукрасим и медленно потом разденем. Вся ночь впереди...
—Котлы настоящие,— произносит он первое, что пришло в голову, поймав на золотых Ролексах ее якобы безразличный взгляд.
—Мне все равно,— пожимает равнодушно плечами попутчица, не оторвавшись при этом даже на мгновение от взятой в дорогу книжки. У нее там настоящее, не здесь.
— Скажите, а вы всегда такая бука или только в среду?
—Всегда.
—Не повезло, — вздыхает он наигранно, поднимаясь.— Хотел вот в ресторан пригласить поужинать. Не срослось.
—А вы и в самом деле,— ее бархатный голосок с издевкой останавливает его уже в дверях купе,— надеялись, что может срастись?
—Куда нам, мы понятливые, — нагло ей подмигивает и выходит, аккуратно прикрывая за собой дверь.
Странный тип, отмечает про себя бука, когда дверь за наглецом закрывается. Одет черти как и при этом штук за десять баксов побрякушка на запястье. Или подделка? Вспоминает нечищеные его сапоги с застывшими следами грязи на каблуках. В такой обуви и с такими вот на руках баснословными побрякушками индивидуумы в жизни не встречаются. В ее жизни уж точно.
И все же эти двое встретились, но только в Минске, где он весь такой прикинутый, подстриженный и прилизанный встречал ее с огромнейшим и великолепнейшим букетом шикарных роз на перроне. Она, естественно, что хотела пройти мимо, совершенно не узнав в этом красавчике того своего слегка под шафе наглого попутчика из купе, но тот сам преградил ей дорогу.
—Во дает,— только и раскрыла от удивления рот проводница из тамбура,— ты же в Смоленске вышел.
—Вышел и снова пришел,— бросает в ответ, — в Москву за цветами летал. — Ну, так и будем стоять или все же возьмете цветы? — обращается он уже к недавней попутчице, удивленной его появлением не меньше проводницы. Ведь глаз не сомкнула за всю ночь в тревожном ожидании появления бухого попутчика со всеми вытекающими из этого последствиями.
—Дайте пройти,— холодно произнесла она, пытаясь обойти препятствие, — я опаздываю.
— Я подвезу, куда вы опаздываете? — улыбается наглец с большой дороги, опуская букет,ища взглядом, куда бы его пристроить за ненадобностью, только на шпалы под поезд.
—Нельзя!
—Везет же некоторым, — вздыхает с завистью проводница из тамбура,— один раз в поезде всего и проехала и на тебе какой прием, а здесь ездишь, ездишь, твою мать, блин, туда-сюда-обратно, унитаз этот драишь-драишь почти двадцать лет хлоркой, и ни какого тебе не конца и не края этой проклятой дороги.
—Нинка, чего ругаешься?— одергивает ее начальник из поезда.— Штрафану.
—Да пошел ты…
И все, отказавшаяся от цветов уехала, а этот наглец в дорогущем прикиде, представьте себе, даже не стал ее преследовать. Так и остался стоять со своим шикарным дурацким букетом на перроне в растерянности. Не прокатило… Мгновенье и вот уже злосчастный букет в руках проводницы. Улыбнулось же счастье...
А вечером они встретились снова, когда она уже выходила с работы. Нечаянный ночной попутчик стоял и курил, ждал ее и нагло пялился прямо ей в глаза.
—Можете не прогонять, — упрямо пробасил он, — все равно не уйду. Я здесь так за день ожидания продрог на морозе, что у вас просто выбора не остается, все равно не отстану.
— Уже догадалась, — вздохнула женщина, прикинув, что в метро после бессонной ночи и целого рабочего дня сил катить уже никаких.Просто взяла и согласилась, вот и все. Плюхнулась на заднее сиденье крутого черного "Мерседеса" и буквально через несколько минут убаюкивающего движения отключилась, погрузившись в глубокий и спокойный сон. Он что-то еще ей говорил, довольный, что столько сил и времени не потрачено зря, но все зря, она его уже не слышала.
И снилось ей, как она в сказочной карете, запряженной четверкой прекрасных белых лошадей сама вся такая сказочная из себя Принцесса мчится на встречу к своему любимому, с которым уже скоро в торжественной церемонии, на которую съедется знать со всего мира, их и обвенчают. Как вдруг дорогу эскорту преградил какой-то бандит в черном со шпагой в руке, — тот самый незнакомец из поезда, которого она даже и имени-то не знала. Вот тебе и обвенчались.
— Марина Юрьевна, — противный голос из далека возвращает ее к действительности, наглец и имя уже узнал, — приехали.
Понятно, что домой его она тогда не пустила, но и сама тоже дома не задержалась, вот вам и серьезная женщина. Дома она быстро переоделась, вставила в вазу цветы, от которых в этот раз уже не стала отказываться, подкрасила губы и спустилась на лифте вниз. Разбойник, как она его про себя прозвала, как ни в чем не бывало дожидался ее на улице, прислонившись спиной к черной машине, будто и в самом деле знал, что она спустится, курил и нагло скалился ей своей щербатой ухмылкой. Мог бы передний зуб уже и вставить, подумала она, подходя. При таких-то деньгах, а на зуб времени не нашлось. Ухажер, блин...
—Всю ночь так и бежал впереди паровоза?— спросила она первое, что пришло в голову. Не про выбитый же зуб было спрашивать.
— Было дело, — улыбнулся он. — Как ты догадалась?
— По новой обуви, — вдруг улыбнулась она его наглости, даже не заметив, что сама первой перешла на "ты", — грязные скороходы, так понимаю, износились... Ладно, проехали, на чай не приглашаю, но от помощи носильщика в магазине, не откажусь, так уж и быть, не знаю, как вас там?
— Да хоть горшком обзовите, только в печку не ставьте, родители окрестили Юрием.
Так и познакомились, перейдя снова на "вы".
— Ну вот и все,— протянула она ему руку на прощание уже возле подъезда, когда вернулись из супермаркета, — приглашения на чай не последует, уж извините, а за такси и помощь спасибо. Премного благодарна за неожиданную помощь. Сходите в ресторан в «Турист», он здесь рядом или в центре могу порекомендовать, например…
—Не надо.
— Не обижайтесь, я ведь ничего вам не обещала.
— Уже догадался, а если на самолете полетать,— предложи он ей неожиданно, — слабо?
—Не поняла?— удивилась она, — вы о чем? Все же решили затащить меня любым способом в постель?
— Приглашаю вас полетать над городом этой ночью на небольшом самолетике, только и всего. И поторопитесь, Принцесса, время десять, к двенадцати часам, сами знаете, сказка закончится, карета с четверкой вороных превратится в тыкву, я в неудачного попутчика, а моя принцесса снова в буку.
— У вас есть самолет? — усомнилась она. — Вы все же разбойник, а не летчик.
—Найдем, не сумлевайтесь, — щербато оскалился неугомонный.
И о чудо, черный "Мерседес" прямо у нее на глазах превратился каким-то образом в шикарную карету, запряженную четверкой вороных, выбивающих из-под копыт искры. А она в самую настоящую Принцессу почти что с хрустальной туфелькой в руке, а этот приставала из поезда в самого настоящего сказочного Принца, хоть и с выщерблиной ухмылкой. Конечно же согласилась, почему бы и нет, когда еще представится такая возможность покружить над ночным городом в карете из сказки. Никогда... Щелчок кнута, всего несколько минут и карета с четверкой вороных, отталкивающихся в последний раз уже от крыш многоэтажек устремилась к сиюминутному счастью и звездам.
***
Спящую разбудил все тот же голос знакомой уже проводницы, что пора просыпаться, скоро Минск. Женщина открыла глаза и огляделась. Купе было пустым. Ночного попутчика не было. Постель была застелена. Не было никакого попутчика, все это ей приснилось. Или сошел в Смоленске. Ну и пусть, вздохнула она. У нее все равно это было, пусть и во сне. И никто это уже у нее не отнимет, ее выдуманного щербатого разбойника уж точно. Перекинув через плечо дорожную сумку, женщина вышла из вагон, представив себе, как здорово было бы, если бы ее сейчас все же кто-то встречал. Ну хоть кто-то, хоть в стоптанных грязных сапогах, но встречал. Никого...
С работы ее тоже никто не встретил. Не встретил никто и возле подъезда. Лучше бы и не просыпалась. Когда жизнь превращается уже в привычку, то уже не до встреч. Дочь выросла, а муж просто забыл, что она сегодня возвращается из командировки. Квартира тоже оказалось пустой, никто в ней не обрадовался ее приезду. Разделась, на кухне включила чайник, прошла в комнату. Вернулась на кухню, взяла кувшин с водой, чтобы полить цветы, подвявшие за неделю отсутствия. Подошла к окну и не поверила своим глазам. Там внизу прямом посреди проспекта красовался, самый настоящий маленький самолет. А рядом с ним тот самый тип из сна с ее поезда с шикарным букетом цветов. Тот самый, с которым больше тридцати лет уже вместе.
Прямо из сна и в реальность, от которой счастливая Маринка даже и не подумала уже отказываться.
— Вообще-то кто-то должен был встречать с цветами меня на перроне, забыл? — недовольно пробурчала она, отвечая на звонок.
— Извини, совсем замотался...
***
Любимой жене посвящается.
Минск-Москва, 1989-2022г. Ю. Терновский