Джованни делле Банде Нере де Медичи — последний из великих кондотьеров, кто успешно использовал на поле боя доспешную конницу, и первый из известных погибших от огнестрельного оружия. С его гибелью закончилась эпоха закованного в латы рыцаря.
Ноябрь 1526 года.
Чтобы не задремать, Аретино, язвительное меткое перо на службе капитана Джованни Медичи, раскрыл книгу на кафедре у окна. Грузный, с длинной бородой — старый лев, прячущий в толстой лапе ещё острые когти, которых боялась вся знать. Сын сапожника, бродяга, Пьетро Аретино расчищал себе путь к богатству и славе настойчиво и энергично, наказывая обидчиков едкими сонетами и хлесткими эпиграммами. Его осыпали золотом короли, чтобы он порочил их противников, еще больше наград получал необразованный поэт за молчание. Армейская же служба у Джованни укрыла Аретино от папского гнева.
Сегодня, в тишине предрассветного часа комнату наполнил гнетущий дух болезни. Ветер на улице вновь разыгрался, мокрый снег лип на стекло окна, переплёты дребезжали под порывами.
Джованни метался в постели, то замирая, то пытаясь повернуться, подтягивая под покрывалом культю ноги.
Аретино обернулся, посмотрел на капитана: молодое лицо Медичи осунулось, тонкий нос стал похож на хищный клюв, губы упрямо сжаты, лоб в испарине, капли пота на тонких усиках, короткие чёрные волосы взъерошены. Джованни терпеть не мог длинные патлы праздных щеголей — рассадник вшей и услуга врагу в бою, как он говорил.
Капитан откинул голову на подушку, рука его сжалась и дёрнулась, словно доставая меч из ножен. Быть может, Джованни снилась последняя битва. Он не умел отступать.
Постоянные войны между Францией, Испанией и Священным Римской империей длились уже больше тридцати лет. Империя Карла V росла, и папа перешел на сторону французов, войдя в Коньякскую Лигу против испано-имперских сил Карла.
Германские ландскнехты под предводительством Георга фон Фрундсберга шли к Риму. Надо сказать на этот поход Фрундсберг собирал деньги отовсюду, испанская казна опустела. Чтобы платить ландскнехтам Фрундсберг занимал деньги и продавал драгоценности собственной жены.
Герцог делла Ровере, надо сказать, весьма посредственно командующий армией Святого Престола, развернул войска, испугавшись императорской армии, превосходящей численностью, бросил Милан, и Джованни сам повёл девять сотен своих рыцарей против германцев.
Стремительная конница Джованни Чёрные Полосы всегда наводила ужас. Они налетали внезапно, дрались отчаянно, не было кондотьеров более умелых и слаженных в папских войсках. “Чёрные полосы” — траурные ленты на гербе Медичи. На итальянском «Bande Nere» очень созвучно сочетанию «Banda Nere», “банда”, “отряд”.
Отряд Чёрных Полос настиг германских ландскнехтов Фрундсберга у старых кузней Говерноло. Джованни не сомневался в успехе, удар накануне ландскнехты выдержали лишь ценой огромных потерь. Честь не позволяла бежать. Сырой ноябрьский снег щедро усыпал холмы, скрадывал звуки, мельтешил перед глазами и таял от дыхания лошадей. Воронёные доспехи кондотьер постукивали, чернели пятнами на белых склонах. Строй германцев ощетинился копьями навстречу коннице. Капитан Джованни взялся за рукоять меча, тихо прошелестела сталь, щёлкнуло забрало. Рыцари повторили жест командира в едином порыве. Зашипели фитили, грянули первые залпы аркебуз. Конница помчалась вперёд. Комья мерзлой земли разлетались из-под копыт, лавиной обрушился черный отряд.
Однако в этот раз Фрундсберг приготовил сюрприз. Когда лошади уже мчались к укреплениям среди развалин кузней, ландскнехты осыпали ветхую кладку и выкатили фальконеты. Орудия ахнули, выпустив дым из тонких жерл. Заржали раненые кони. Снаряд разорвал голень Джованни.
***
Чёрные Повязки спешно повернули к Мантуи в надежде разыскать искусного хирурга. Метель разыгралась, снег валил не прекращая. В такое ненастье хорошо сидеть дома, жарить мясо на вертеле да макать хлеб в жир, откупорив доброе вино. Джованни ехал верхом, впереди. Он всегда был первым на коне. Чёрные всадники рекой струились за ним под перестук копыт и глухой лязг доспехов.
— Друг мой, — попытался увещевать капитана Аретино, укутываясь в меховой воротник, — не стоит ли вам пересесть в повозку? Не вам, так вашей ране необходим покой.
— Чем быстрее прибудем, тем лучше. Мастер Абрам однажды уже поставил меня на ноги после ранения аркебузой, сможет и теперь.
— И опять правая нога, — покачал головой Аретино.
— Артиллерия, — с сердитой досадой отозвался Джованни. — Болваны! — Он покачнулся в седле, вцепился пальцами в луку, оттолкнулся и выпрямился.
Аретино не знал, кому следует отнести гневное восклицание: собственно кондотьерам, ландскнехтам или монсеньёрам. По нему, так все они отлично подходили.
— Откуда фальконеты у германцев? — нахмурился капитан. — У них не могло быть артиллерии. Болваны! Попали в засаду!
— Что делать, друг мой. Новое оружие меняет войну.
Аретино мог бы сказать, что стоит спросить герцога или маркиза, уж кто-нибудь из них да знал, как фальконеты переплыли к врагам. Только Джованни станет ли слушать.
Десять лет он служит папским капитаном в играх монсеньёров. Папы продают его отряды то императору Карлу, то французскому королю, то вновь Карлу, и снова Франциску. А кондотьеры идут за Джованни, невзирая на чьей стороне воюют. Шли они за ним и вовсе без жалования, когда Медичи помогал сестре. Самые безрассудные сорвиголовы, младшие сыновья, безумные учёные стекались в отряд, где царила железная дисциплина и братские узы. Никогда Джованни не брал себе и монеты больше, чем получал каждый из солдат. Он полагался на отвагу, быстрых коней и крепкие доспехи. Только смелость не остановит снаряда, а тем паче тщеславия, жадности и предательства.
Джованни мог бы править Флоренцией. Род Медичей истощился, не осталось кандидата более достойного и правого по закону. Джованни мечтал о собственной земле, только песня мечей была милее капитану всех склок и политических интриг. Аретино готов поспорить, что в своё время Папа, даром родной дядя, выставил мальчишку Джованни из Флоренции вовсе не за убийство в уличной драке, а в страхе перед новым претендентом. И только удостоверившись, что Джованни воинская честь дороже всего, вручил рыцарей и меч, и обратил себе на службу.
Сейчас монсеньёры, герцог, казалось, и весь двор, слетались вслед за раненым капитаном к воротам Гонзаго. Поражение Медичи грозило обернуться поражением всей Лиги. Не нужно пророка Исайи, чтобы предсказать во что превратится Рим, когда на улицы его войдут ландскнехты. Варварство северян известно.
Разыскали и привезли лекаря. Снаряд разбил кость.
Мало кто мог похвастать тем, что пережил пулю. Снаряд можно было вынуть, но любое ранение могло обернуться воспалением, против которого не было спасения. Абрам, старикашка-хирург, подслеповатый как крот, вытаскивал из кровавого месива осколки, поливал какой-то жидкостью из склянки. Все терпеливо ждали в смежных комнатах исхода.
Кондотьеры дежурили у ложа командира поочерёдно.
Рана загноилась. Чернильные пятна поползли по ноге, вмиг усохшей, позеленевшей. Решено было отнять ногу, чтобы остановить воспаление.
Помощник лекаря водил над пламенем зубастым лезвием операционной пилы. Запалили факелы, наполняя комнату чадом. Абрам желал призвать десяток солдат на помощь, и Джованни рассмеялся:
— Меня не удержат и двадцать. Отойдите, уйдите все! — Он дышал часто, тяжело. Кондотьеры послушно отхлынули в стороны. — Дайте мне свечу! Слышите! Немедленно! Я сам буду светить для мастера Абрама. Режьте немедленно!
В бледные пальцы втиснули подсвечник.
Аретино не мог вынести крика, и убежал из покоев, пока его не позвал капитан:
— Я исцелён.
Говорили, пламя свечи в руке Джованни не дрогнуло до конца операции. Именно так и записал после Аретино. Минуло четыре дня. Радость угасла, Джованни становилось хуже.
Герцог заверил завещание и обещал присмотреть за маленьким сыном Джованни, священник соборовал капитана. Тщетно искал Джованни нового командира для Чёрных Повязок, диктовал письма. Не отступал и всё твердил о Лиге, мучась от бесславной глупости, приведшей его солдат на пушки.
***
Аретино встрепенулся, поймав усталый, блестящий от лихорадки взгляд капитана. Джованни облизал пересохшие губы:
— Почитайте мне.
Аретино взял книгу и подошёл к кровати. Лёгкие строки полились музыкой, скрадывая хриплое дыхание и брюзжание ветра в стекло. Джованни прикрыл глаза. Недуг, должно быть, терзал его нещадно, и всё же капитан молчал, только грудь вздрагивала временами от протяжного вздоха.
Стихи шелестели в ночи.
Капитан задышал чаще, выгнулся, вцепился пальцами в покрывало. Аретино прервал чтение. Джованни прошептал:
— Не хочу умирать в этих стенах, в повязках и крови.
Во дворе соорудили прямо на траве походную койку. Солдаты вынесли своего командира и опустили на жёсткое ложе. Джованни вытянулся, судорожно вдохнул, посмотрел на пасмурное небо над собой и затих.
Аретино потерял друга, заступника и службу. Рим потерял защитника. Напрасно, видно, Джованни верил в победу Лиги.
Послания о смерти капитана помчались из Гонзаго.
Аретино задумчиво расправил перед собою чистый лист: «Капитан папской армии Джованни делле Банде Нере де Медичи, двадцати восьми лет от роду, будучи недужен четыре дня после отнятия ноги, почил в Бозе». Он знал, ничто так не сохранит в веках память о доблестном капитане, как отточенное перо не слишком благородного поэта.
В траурном молчании уходили отряды кондотьеров.
Посыпал снег, укрывая город завесой нежной и тонкой, как вуаль на девичьем лице. Кони фыркали, чавкали копытами по талой грязи, постукивая, бряцали латы.
Черные рыцари исчезали вереницей один за одним под кружевным покровом пришедшей зимы, последние из кондотьеров.
К Риму шли пушки.
Напрасно, напрасно капитан, неудержимый в бою и любви, так страстно смотрел на герцогиню. Некому будет спросить у герцога, откуда фальконеты приплыли к германцам. Тайные договоры и расчеты, что было не понять упрямому Джованни, перемололи его конницу, смели досадную помеху. Пасти фальконетов извергали дым и искры. Рим пал и был разграблен.
Напрасно перед смертью капитан искал себе замену. Никто больше не смог возродить славу конницы Черных Повязок, их доспехи стали беспомощны, их тактика бесполезна. Грохот пушек сметал вековые традиции, рушил старую броню, сминал кодекс. Ветераны преданно служили и подросшему сыну Джованни, но время их неумолимо истекало. Последние рыцари уходили. Их успех и роль на полях сражений скоро поблекли. Ушли теми, кем и были на заре рыцарства — солдатами удачи.
Новое оружие изменило войну, новая война неумолимо меняла мир.
Аретино был не самой приятной фигурой, и его сонеты не чтение для приличного человека, но, говорят, он стал основоположником профессии журналиста, а описание смерти капитана Джованни Медичи стало образцом военной журналистики. Да и сам Джованни — смесь героизма и распутства. Отвага и жестокость. Аскетичный, суровый и бесстрашный, он любил женщин и ненавидел шутов. Не самые добрые качества для окружающих, и блестящие для общественной славы. Харизма военного лидера, военные успехи дерзкой “банды” и ранняя героическая смерть обеспечили Джованни место в истории и на пьедестале памятников.