Этюды к биографии исчезнувшей страны
"Сорок тысяч мёртвых окон
Там видны со всех сторон"
Осип Мандельштам
Ещё, дослушивая ночи с соловьями,
Губами чтила Бога поутру...
Листочки поминальные слоями...
И ласточки вдоль Волги,
И сотру –
Сейчас, страну, вот-вот, но погодите,
Позвольте напоследок всё же мне
Промолвить аромат... Его кондитер
В коробочку вложил, как бы во сне,
С улыбкой отдавая маме с дочкой.
Искрился солнцем тихий эпилог –
Империи, виднелась одиночкой
Седая даль исхоженных дорог.
Полковник царственный, простой и мешковатый,
Одним округлым росчерком пера
Приговорил... А, может, виноваты
Рассказы Чехова, но только вечера
Окрасились в шинельный цвет печали.
В телегах, под гармошку, сыновей
Под Перемышль, и чайками встречали,
И конница смещалась чуть левей
На двухкилометровках, и Самсонов
Уже прижал к холодному стволу
Висок горячий, взгляд высок Самсона
В картине... В карантине, на полу
Валялись : судьбы, слёзы и открытки...
Накатывался ропот солдатни
На петроградский д
Этюды к биографии исчезнувшей страны
"Сорок тысяч мёртвых окон
Там видны со всех сторон"
Осип Мандельштам
Ещё, дослушивая ночи с соловьями,
Губами чтила Бога поутру...
Листочки поминальные слоями...
И ласточки вдоль Волги,
И сотру –
Сейчас, страну, вот-вот, но погодите,
Позвольте напоследок всё же мне
Промолвить аромат... Его кондитер
В коробочку вложил, как бы во сне,
С улыбкой отдавая маме с дочкой.
Искрился солнцем тихий эпилог –
Империи, виднелась одиночкой
Седая даль исхоженных дорог.
Полковник царственный, простой и мешковатый,
Одним округлым росчерком пера
Приговорил... А, может, виноваты
Рассказы Чехова, но только вечера
Окрасились в шинельный цвет печали.
В телегах, под гармошку, сыновей
Под Перемышль, и чайками встречали,
И конница смещалась чуть левей
На двухкилометровках, и Самсонов
Уже прижал к холодному стволу
Висок горячий, взгляд высок Самсона
В картине... В карантине, на полу
Валялись : судьбы, слёзы и открытки...
Накатывался ропот солдатни
На петроградский день, погонщик прыткий
Сгонял в толпу людей, мы здесь одни
С тобою, век Двадцатый, верим в чудо
И не бежим с баулом никуда.
Как монастырь в Кремле низвергнут Чудов,
Так жизнь в обломках, только лебеда
Взошла, затмила избы, и потерян
Несметный облик сгинувшей страны.
На Красной площади сколочен скорбный терем
И хохот страшный над чертогом тишины...
Рожков охотничьих клаксоновые зовы,
Проветрен день, как горла егерей.
Портфельно туго щёлкнули засовы
Лубянских циклопических дверей.
Встряхнули бубны, вспенили шаманы
Поющих губ округлые края —
С трибун слетали горсти сытной манны;
Божилась сжечь иконостас швея!
Покачивая тульями фуражек,
Россия оттолкнула корабли —
От кромки Крыма. Окна Сивцев Вражек
Зашторил тьмою. Стёрт с лица земли
Весь дом, весь Дон! Из песни колыбельной
Исчезли тихие, как утро, голоса.
И на глаза напяленные бельма,
И кровь познавшая, тамбовская роса –
Усердно снились... Ёрзали на койках
Романтики кубических аллей.
Недосчитались судеб...Скольких? Сколько!
Дождя полночного в ладони мне налей,
Малометражный день железных строек!
Слезами захлебнусь, пойду вперёд,
Цигарку склеить вдоль буфетных стоек
Научит чуть подвыпивший народ.
И буду павшим, в пашне кровью истекая,
Под Вязьмою, подвязанным к судьбе,
Тонуть в глазах твоих... Глубинами морская,
Как тихо прикасаюсь я к тебе...
Вдруг, туфли-лодочки, средь моря в створе грёзы
Плывут, и в чёрно-белом кадре дня –
Шестидесятые... Как молоды морозы
И жизнь, играющая сцены для меня.
Жизнь, пересыпав нафталином : платья, шали,
Мундиры, телогрейки лагерей –
Ушла... И взглядом детским вопрошали
Оставшиеся здесь, вернись скорей,
Счастливый сон! Расслышиваю только
Струенье самовара, чай готов...
Из граммофона по соседству «полька»,
Табачный дым отечества из ртов...
Птиц тишина поющая. Ресницы
Сомкнуть и слушать, слушать разговор
Об урожае... Как же жизнь разнится
От представления, и только шелест штор
Вновь завораживает, угольным этюдам
Ещё черёд настанет, а пока
Ножи и вилки, смех вплотную к блюдам,
И тронет мысли мамина рука...
2013, 2022
© Copyright: Вадим Шарыгин, 2013
Свидетельство о публикации №113112403096