Из цикла "Рассказы ветерана", дед Андрон
Оказываца, када брательника моево старшево Григория забрали на фронт, то по дороге их эшелон разбомбило. А от так напужался той бомбёжки, что сбёг, цельный месяц тайком домой пробирался, а его уже здеся ищут. Приходили к родителям, расспрашивали, а они в отказ пошли: не знам ничё, на фронт ушёл и как в воду канул, ни письма, ни весточки. А у него в деревне семья осталася, жена, сынок да дочка малолетня. К им тоже приходили, она тоже не знат о нём ничево. Наказали, коли появица, пускай сообчит, куды следоват, иначе её в тюрьму заберут, а детишков в децкий дом сдадут.
А вскорости и сам Гришка объявился, тайком ночью в родительский дом пришёл. Ночью же его и проводили, продуктов надавали на перво время. А он у нас охотник знатный был, все тропки в наших горах знал, все пещерки. Вот в каку-то пещерку он и спрятался, месяц да два тама побыл, еду ему жена да сеструха носили, да только с кажным днём всё холодат да холодат. Стал он по ночам домой приходить грецца. Так выдала его кака-то сволочь, пришли военные с оружием, с имя управ, еле через лаз да по чердаку ушёл.
А тута ишо одна беда, снег выпал, кажный следочек видать, совсем невмочь ему стало в пещере той спасаца. Пришёл он в деревню, у тётки Химки обретаеца, бездетна она, в подполе прячет ево, в кадушке из-под капусты он там у ей прячеца.
- От дурак, от дурак, - говорю, - чё натворил то? Тамака на фронте то ли убьют, а може и жив останешься, а тута как теперича? Дезертировал вить, найдут, стрельнут по военному времени, и прощай жизнь человеческа.
Тута мамка вообче в три ручья улилася, батька совсем сгорбился.
- Ведите меня к нему, - говорю.
- Што ты, што ты, - мамка меня за рукав хватат, - никак невозможно, глаза кругом. Увидют, загребут ево. Мы к тётке Химке и не ходим таперича, быдто поссорилися, штоб глаза отвесть. Завтре Надюха шепнёт бабке, он сам до нас придёт, погутаришь с им.
Спать я лёг с тяжёлым сердцем, не так я планировал дома побывать, за весь вечер на гармошку даже не глянул.
Утресь, не успел я глаза продрать, управ заявился, поручкалися мы с им. Мамка за стол позвала, выпили по сто грамм за нашу победу, зачал он меня расспрашивать чё да как, подивился, што я добровольцем на фронт иду. Говорит, по закону военново времени ты обязан мне документы свои показать, мало ли чё, мол. Достал я ему документы, всё честь по чести, вот военник, вот увольнительна до двадцатово ноября, вот приписное само. Посморел он документы, крякнул в усы, а сам нет-нет да на мамку с тятькой поглядыват. Ничё не выглядел, ушёл, а тут сусед подошёл, потом другой, так цельный день народ шёл и шёл. Уже ночью последнего гостя выпроводили, лампу потушили, быдто спим.
Тятька во двор быдто до ветру пошёл, а сам поглядыват, кабы кто чужой не заявился. Слышу, через время дверь скрипнула, зашёл брательник, обнялися мы с им, стоим оба, плачем, он трясёца весь, худой, даже ростом вроде ниже стал. Накрыла мамка нам стол за печкой, окошки все позанавесили, лампу не зажигам, сидим с им близко голова к голове, разговаривам. Гришка зачал мне рассказывать, говорит, говорит, голос трясёца, как он сам, ест, картохой давица, голодный. И так мне его жалко стало, просто до слёз, всё ж ки родная кровь.
- Да, - говорю, - Григорий, большую глупость ты совершил, но сённи тебе хороший шанс выпал, через меня к жизни возвратица. Завтре я на станцию пойду, пора мне на фронт отправляца, пошли со мной, до фронта доберёмся, документы тебе выправим, придумам чё-нить, будем вместе воевать. Не боись, брательник, не пропадём, вдвоём не один.
Подбодрил я ево хорошо, он вроде бы даже подраспрямился малёхо. И тако чувство у меня, как вроде не он, а я старший брат, сильнее и умней ево. Поплакали мы ишо вместе, договорилися, что встречамся с ним в лесочке под горой, завтра утром чем свет, и вместе на станцию идём.
Дверь скрипнула, ушёл брат. Я бухнулся спать, еле голову до подушки донёс, да и спать то оставалось часа три, не боле. И сквозь сон вдруг слышу я стук какой-то, голову поднимаю, а они уж дверь с крючка сняли, в дом ворвалися, трое военных с комендатуры Магнитогорской и все при оружии. Все углы в доме прошарили, нет ничё, так и ушли ни с чем. Во дворе задержалися, по сараям прошлися, я в окошко за имя наблюдаю. Тут смотрю, управ к им подбежал, чё то поговорил, и рукой куда-то в сторону показыват.
Подхватилися они, я к другому окошку метнулся, тятька с мамкой за мной, а они прямиком к тёткиному дому двинулися. Ух, как мамка взвыла, тятька её за плечи хватат, ну рази удержишь, Метнулася она из избы как была в исподнем, я следом лечу, куфайку ей на плечи надёргиваю, а она несётся в калошах на босу ногу по сугробам, не разбират.
Пока мы добежали до тёткиного дома, а брательника уж выводят, двое руки ему заломали, а третий с автоматом наперевес сзади поспешат. Тётка Химка на крылечко выскочила, голосит, мамка на конвой кидаца, я еле её держу. Батька прикандыбал, стоит, зубы стискиват, в землю смотрит. Гришка наш тока в остатний раз из-под руки конвоировой на нас глянуть успел, затолкали ево в машину, тронулася та машина, мамка на колени упала, за машиной ползёт, причитает как по мёртвому.
Веду я своих домой, а из-за кажного забора на нас глаза глядят, всю деревню перебулгачили. Домой зашли, я вещмешок собрал, тятьку обнял, мамку с братчиком и сестрёнкой поцеловал, иконам поклонился и ушёл. Не мог я боле тамака оставацца. Иду по деревне, мимо дома управа прохожу, глянул, а он за забором притулился, спрятался. Не сдержался я, через забор перепрыгнул, смазал раза энту гниду, в харю ему плюнул, да обратно через забор и ходу на станцию. Бегу по следам машины, которая брательника увезла, слёзы на снег капают, понимаю, в последний раз я брата свово повидал.
Так оно и случилося, судили ево, приговорили по военному времени к расстрелу. А я воевал, дааа, и за себя и за брательника свово, за головушку ево неприкаянную. И ни пуля ни штык меня не брали, ни миной не накрыло. Вернулся с фронта живой, тока контуженный малёхо.
Тот староста невзадолге с деревни уехал с концами, понимал, гнида, фронтовик возвращаеца. А я с фронта трофейный вальтер вёз, ради гниды этой только. Потерялся тот вальтер куда-то, да и не нужон он мне уже таперича, а управ где-то своей смертью помер, Бог отвёл меня от смертоубийства. Попался бы он мне тады, жалости у меня к нему ни на грамм не было, ни в жисть я ему брательника не простил. Кабы не ево душонка подлая, може жив был бы мой братчик.
#рассказы о войне