В феврале 1988 года моя деловая карьера сделала резкий зигзаг: от размеренной научно-преподавательской деятельности в университете к беспокойной партийной работе в Казанском горкоме КПСС. Мне предстояла совершенно необычная и до этого времени неизвестная в партийном аппарате работа с неформальными политическими объединениями города.
Я уже был кандидатом наук, отцом двоих маленьких детей, сам руководил двумя политическими дискуссионными молодежными клубами. Короче, я и был тот самый «неформал», с которыми мне предстояло работать (или бороться) по долгу службы. А в первый день на новом поприще произошел невероятный случай.
Но все по порядку. Ловите очередной «виталик» от Виталика.
«Мой друг, отчизне посвятим души прекрасные порывы…»
Итак, после окончания аспирантуры и защиты кандидатской диссертации я благополучно приступил в октябре 1987 года к обязанностям ассистента кафедры научного коммунизма исторического факультета Казанского госуниверситета. Да, с окладом согласно штатного расписания, т.е. 125 рублей в месяц. Мне доверили вести собственный спецкурс, а также ассистировать профессору Фарукшину Мидхату Хабибовичу в его полуторагодовом курсе «Критика антикоммунизма».
Профессор уже через пару месяцев передал мне право читать лекции и принимать экзамены, а не только вести семинары. Мы также вместе подготовили и опубликовали всю необходимую методическую литературу. Мне очень нравилось преподавать, заниматься наукой, вести общественную работу на родном факультете.
Времена тогда были интересные. Перестройка, объявленная Горбачевым в 1985 году, всколыхнула активность широких масс, повсюду велись дискуссии о нашем прошлом, настоящем и, главное, будущем. Зачастую бурные эмоции участников дебатов вырывались на улицы и площади города. Республика, как и вся страна, представляла собой большой бурлящий политический котел, нет, извините, казан!
Я и сам с интересом наблюдал за особенностями нового этапа в развитии нашей страны.
Как-то мне позвонила Мирошник Галина Константиновна. Она занималась политпросвещением в тресте «Казаньхимстрой». Галина Константиновна попросила организовать дискуссионный клуб, чтобы направить нарастающую политическую активность молодежи «Казаньхимстроя» в «правильное русло».
Я, не долго думая, согласился.
Слухи о моем политклубе быстро распространились в городе, и вот уже Вахитовский райком комсомола предложил мне возглавить районный дискуссионный клуб.
В рамках заседаний обоих клубов мы до хрипоты спорили, ругались, мирились и снова ругались. Равнодушных не было. Как и не было никаких запретов на обсуждаемые темы. Роль Бухарина и Троцкого, секретные протоколы к пакту Молотова-Риббентропа, сталинские репрессии и даже, о Боже, место КПСС в новых демократических реалиях!
Конечно, мне как руководителю неимоверными усилиями приходилось удерживать дискуссии в более или менее приличных рамках. Но меня и самого увлекал этот процесс демократизации, волновал и возбуждал мою еще по сути юную бунтарскую душу. На многие животрепещущие вопросы я и сам мучительно, но безуспешно искал ответы.
Свой среди чужих, чужой среди своих.
Прошла пара месяцев.
Вдруг меня пригласили на совещание к заведующему отделом агитации и пропаганды Казанского горкома КПСС Щепачеву Василию Ермолаевичу. На повестке стоял вопрос о новых политических объединениях. Я выступил и поделился своим опытом. Видимо, моя речь впечатлила руководителя, потому что через пару недель я получил приглашение на работу в горком.
Честно сказать, я не планировал изменений в трудовой карьере, в университете все складывалось великолепно. Ну вот только зарплата… На партийной работе мне предложили почти в два раза больше, и я не смог отказаться.
В первый день работы Щепачев передал мне документ для ознакомления.
Я еще ни разу не держал такую серьезную и устрашающую бумагу. Это была информация Казанского городского отдела КГБ «О негативных проявлениях в самодеятельных формированиях и мерах по их предупреждению» от 27 января 1988 года. В верхнем правом углу документа находился гриф «Секретно», экз. №4!
Просто жуть!
Но самый неожиданный сюрприз поджидал меня в тексте, на последней третьей странице. В руках появилась легкая дрожь и по спине пробежал холодок, когда я прочитал об одном из заседаний МОЕГО политклуба!
Обалдеть!!!!
Дело в том, что я пригласил руководителя клуба «Активистов комсомольской правды» Писигина Валерия из Набережных Челнов на заседание Вахитовского районного клуба. В то время Писигин очень серьезно занимался вопросами политической реабилитации Бухарина, его клуб знали не только в республике. Дальше привожу дословно оригинальный текст документа.
«…Получены данные о том, что некоторые негативно настроенные организаторы неформальных объединений, функционирующие в городах республики, пытаются при посещении Казани вовлечь в проводимую ими антиобщественную деятельность часть молодежи. Такие попытки отмечаются, в частности, со стороны Писигина Е.Ф., 1957 г.р., члена КПСС, слесаря КамАЗа, являющегося одним из лидеров клуба «активистов комсомольской правды» (г. Набережные Челны»), который в последнее время переориентировал участников этого клуба на поиск материалов, связанных с реабилитацией ранее репрессированного Бухарина Н.И. При этом допускаются идеологически невыдержанные высказывания. Так, 13.01.88 г., выступая перед молодежью в Доме медработников г. Казани, Писигин демагогически заявлял о, якобы, бюрократическом характере государственного аппарата СССР, несоответствии понятия общенародного государства его содержанию, что «клуб активистов комсомольской правды» открыт для всех, кроме руководящих партийных и комсомольских работников, которые будут навязывать старые идеи».
Просто трэш!
В донесении КГБ описывалось заседание Вахитовского районного клуба, которое я организовал и провел!!! Причем с негативной стороны! Попасть в такой документ в советское время я бы не пожелал никому.
Но стоп, дорогие товарищи!
Почему меня после такого пригласили на руководящую партийную работу, а не внесли в черный список неблагонадежных?
Скажу честно, не знаю. В этой бумаге отсутствует моя фамилия. Может заведующий не соединил эти два обстоятельства, а может и знал, но считал меня неплохим профессионалом? Теперь уже я об этом никогда не узнаю.
В любом случае, обязанности, которые мне предстояло исполнять в горкоме, до меня никто не исполнял. Для своих коллег - партаппаратчиков я был настоящим «неформалом». Независимые суждения, смелость действий, отсутствие рабского почитания начальников, свободная форма одежды, общение с вышестоящим руководством через голову своего непосредственного босса – все это резко контрастировало с канцелярским образом заскорузлого партработника.
Для неформалов я был, напротив, представителем старой отмирающей госноменклатуры, с которой они вышли биться не на жизнь, а на смерть.
Вот так я и оказался между двух огней на более чем два года! И даже сейчас не могу точно сказать, кто меня уважал и ценил больше – коллеги по горкому или неформалы. А удивительный случай с моим увольнением из горкома еще больше добавил сомнений в этом вопросе.
Но об этом – в одном из следующих рассказов.