В первом бою я потерял весь флот. Вражеские галеры, будто заговоренные, уходили от таранов моих трирем, Окованные колья их катапульт прошивали борта и нанизывали на свои жала по пять воинов зараз. В тот день я научился слышать – слышать, как дрожит от натуги крученая тетива в тот миг, когда молот вышибает запорный клин. Научился видеть – видеть, как глубоко под килями моих кораблей собираются морские рыбы, чтобы пожрать моих моряков.
С тех пор прошло много лет. Я страшно отомстил моим врагам - научил их бояться. До судорог. До потери чести. Я избавился от страха поражения, передав его моим врагам весь, без остатка. Я стал первым, но рядом со мной не было ни второго, ни третьего.
Но пришел ты. Мой самый страшный недруг. Жаждущий моей славы. Узнавший секрет греческого огня. Акулы, плывущие за твоими кораблями, пристрастились к вкусу горелой плоти. Обломки чужих эскадр сгнили в портах, ибо никто не решался больше выйти в океан, чтобы бесславно сгинуть в пламени, которое не потушить водой.
Остались только двое – ты и я. Мы встретились и вцепились друг в друга как псы. Помнишь, как в потоках раскаленной нафты испарялось море? Как моя последняя горящая трирема ринулась к твоему красавцу-кораблю и в агонии переломала ему весла? Как вопили твои гребцы, которым эти весла крушили кости? И я помню. Помню, как упал на обугленную палубу, как вместе со мной погибла моя гордость, моя жизнь. Мой флот.
Тогда я изобрел порох. И моя заново отстроенная эскадра прокатилась по морям, как чума по портовому городу. В океанах едва хватало воды, чтобы остудить раскаленные пушки. Мои канониры мерли как мухи, но не рук врагов. Они падали на палубу от истощения и задыхались в обжигающей пороховой гари. Но что за нужда: в любом порту люди резали друг друга за право служить на моих галеонах.
Я искал тебя по всем морям. Моя злость наводила орудия моих галеонов прямо на твои крюйт-камеры. Раскаленное ядро пробивало бортовые доски и жадно зарывалось в мешки с порохом. Искра, взрыв. Идет ко дну один корабль, другой, третий. Ты плакал, глядя, как гибнет твой флот.
Тогда ты изобрел паровой двигатель. Твои новые, узкомордые, пропахшие дымом уроды носились вокруг моих неторопливых парусных красавцев, и мои прославленные канониры раз за разом бездарно клали ядра в след за кормой. В тот день ты просто расстрелял мой флот, продал красоту морского боя за право называться непобедимым. Теперь, когда я заходил в порты набрать команду, моряки отводили глаза и врали о последней воле матушки, запретившей им ступать на палубу моих каравелл.
Тогда я изобрел броню. Мои тяжелые броненосцы утюгами выползли в океан. Я создал новую эстетику. Красота – в неторопливой основательности. Медленно-медленно строились мои дредноуты в боевой порядок. Медленно-медленно закипали их котлы. Медленно-медленно разворачивались орудийные башни, и огромные жерла их орудий бесстрастно заглядывали врагу в лицо – узнаешь?
Залп!
Ты еще помнишь тот день? Наш самый последний бой? Мы знали, что он последний – сегодня кончалась смена в лагере. Поэтому сели играть сразу после завтрака. Уже через четверть часа я потопил все твои крейсеры, потерял два своих и охотился за последней юркой канонеркой.
Залп!
Черт, мимо...
Нянечка мокрой тряпкой выгнала нас из столовой. А на суше нас уже ждали родители. Руки сшиблись в рукопожатии и мы расстались навсегда. Уже дома я сообразил, что даже не знаю, из какого ты города. А вдруг ты живешь совсем рядом? И так же, как и я, то и дело перелистываешь «Пиратов Америки» в пустой надежде откопать единственную в своем роде победную стратегию...
Тогда, может, мы еще встретимся? Пусть даже теперь, через столько лет. Ты придешь ко мне домой, я достану с книжной полки «Цусиму» и вытряхну их нее старый-старый листок в клетку. Мы разорвем его пополам и расставим линкоры... А, может быть, лучше начнем все сначала? И в первой битве натравим друг на друга стовесельные триремы?
Говорят, в одну реку нельзя войти дважды. А в море – можно. Особенно если в нем идет морской бой.