Бабочка на её ладони. Не боится, не взлетает, только плавно качает лазурно-голубыми крыльями, подбирается к пальцам. Хочется коснуться, но руки сына мельника привыкли таскать мешки, а не проявлять нежность, и я одёргиваю себя, вновь обнимая колени.
— Она не укусит, Ингар, — замечая этот неловкий жест, Астрид ослепляет улыбкой, теряющейся в закатных лучах двух солнц.
— Знаю.
Дунув на хрупкую ладонь, отправляю бабочку в полёт, но даже затанцевав в воздухе, та продолжает кружить над нашими головами. Сложно не смотреть на чудо: как розовые кудри Астрид отливают в лучах багрянцем, как она перебирает между пальцами травинки и наконец ложится на спину, устремляя взгляд на спокойное оранжевое небо Делирии. Медленно опускаюсь рядом, лишь неуклюже покряхтев из-за нытья в натруженных мышцах. Мне никогда не хватало воздушности Астрид и её безмятежности. Да и ни к чему. В нашей непохожести и есть равновесие.
— Мне кажется, что-то произойдёт, — тихо шепчет она вдруг, цепляясь за мою руку, и я привычно сжимаю её, спеша успокоить:
— Ерунда. Они обязательно договорятся. Мы же один народ.
Хочется в это верить, но шёпот луговых трав словно подчёркивает ложь. И в повисшем молчании я не замечаю, что бабочка куда-то давно улетела.
Я иду с мечом наперевес, едва волоча чугунные ноги. Оранжевое солнце печёт макушку даже сквозь повязку, а красное — беспощадно бьёт бордовыми лучами в спину. Жаркое лето расколотой надвое Делирии.
Они не договорились. И граница беспощадной алой линией на карте прошла там, где хотелось меньше всего. Оставив мою родную деревню, семью и нашу мельницу справа, а Астрид и её родных — слева. Там, где раньше были бурные народные гулянья и праздники всех соседних сёл, осталась выжженная войной чёрная копоть. Ах, да: нет больше мельницы. Нет нашего луга, и по пальцам одной руки можно посчитать тех, кто сумел спастись от пожаров. И пожалел об этом, тут же получив в руки оружие и приказ, а на плечи тяжёлую кольчугу.
«Вы же хотите отомстить за своих погибших братьев, отцов и матерей?!» — спустя месяцы в боях и осадах воодушевлённые тирады перестали трогать хоть какие-то струны в душе. На них у меня всегда оставался один ответ:
«Мстить брату за брата, когда виновники остаются на золотом троне столицы и понятия не имеют, что творится в этом пекле? Идти с клинком по родной земле Астрид, получив приказ забыть о жалости и резать людей как скот?».
Но выбора нет, а вопросы лучше не произносить вслух, если не хочешь плетей. Оружие или в твоих руках, или в горле. Вряд ли командиры допускают мысль, что каждый мой патруль, каждая вылазка проходит с непрекращающимся звоном колоколов в висок, одним и тем же, стуком паники на каждый шорох.
Только бы это была не она. Только бы она уже давно сбежала за море. Лучше, если я больше никогда её не увижу. Как бы ни крутило тоской нутро от запаха пряных трав, так напоминающего любимые руки.
Я понятия не имел, где сейчас Астрид и что с ней стало с того рокового дня, как нас объявили врагами. Мы оказались по разные стороны баррикад, хотя вчера спокойно сбегали вечерами на один и тот же поросший клевером и горечавкой луг. Провинция Хастор приняла решение отделиться от Делирии, а все люди на этой земле были объявлены подлежащими уничтожению как предатели и нечестивцы. Каких только баек не рассказывали командующие про тех, с кем вчера пили мёд с одной чарки! Что Хастором и его жителями завладели тёмные силы, смутив рассудки и отравив сердца. Что они сношаются со своим скотом и рождают на свет небывалых монстров. Что их особенная внешность — волосы всех оттенков красного и абсолютно белая кожа — не что иное, как проклятие духов. В первые недели войны я видел, как одного парня забили камнями за то, что он не успел закрасить голову и хоть как-то скрыть свою смешанную природу. Хуже всего приходилось полукровкам, которым смерть грозила что слева, что справа от границы.
Что-то мне подсказывало: с той стороны точно так же забивают за желтоватость лиц и черноту волос делирианцев, иначе сказать, таких как я. Казалось, мир сошёл с ума, и никто уже не помнил, сколько оборотов солнц мы прожили с хасторианцами в согласии и благоденствии, сколько браков было заключено между расами, давно смешав нас кровью в единый народ. Шли бои за территорию — глупые, затяжные, с обеих сторон подстёгиваемые лишь хлыстами командущих. Потому что никто из простых людей не хотел брать в руки мечи. Потому что каждый боялся узнать под шлемом родные глаза.
Очередной патруль такой же бесполезный, зато изматывающий. Наконец-то добравшись до лагеря, без сил сажусь на ближайшее бревно и сплёвываю пересохшим ртом. Голова гудит. Отдышаться чуть-чуть и наконец снять броню, ощутить себя человеком — единственное желание на сегодня. И воды.
— Держи, — будто уловив мысли, суёт мне в руки фляжку Кас, с шумом плюхнувшись на другую половину бревна. В отличие от меня, он выглядит бодро — его патруль только завтра, и продлится он всю ночь и половину дня.
— Спасибо, — сипло бросаю ему в ответ и жадно прикладываюсь к горлышку.
— А отряд Деррика сегодня с добычей, — как бы невзначай говорит Кас, а у меня моментально встаёт поперёк горла новый глоток. Закашлявшись, стягиваю повязку с головы и вытираю ею рот. Чувствую, как влажная чёлка неприятно лезет в глаза.
— Кого поймали? Беглые? Партизаны?
— Да ерунда, шмыгали тут пяток хасторианцев ночью вокруг лагеря. Разведка, как пить дать, — он забирает у меня фляжку и безразлично пожимает плечами в изрядно потрёпанной кольчуге.
— И… что с ними? — я стараюсь не вздрагивать от мыслей, что среди разведчиков мог быть кто-то знакомый, с кем в детстве вместе объезжали лошадей или играли в салки на рынке.
— Да что, солнце в алый зенит войдёт — и показательно отрубят головы, — Кас всё ещё старается казаться равнодушным, но я вижу, что в лисьих глазах друга отражается грусть. Потому мы и начали с ним общаться — он сын рыбака, такой же простой трудяга, и точно так же потерял всё. А ещё тщательно сбривает малейшие волоски на голове, потому что растут они предательски красными… Белую же кожу помогают замаскировать солнце и загар.
Больше пленников мы не обсуждаем: да и что тут говорить, если это уже почти мертвецы. Я успеваю снять броню и обмыться от пота ведром речной воды как раз, когда багряное солнце восходит в пик своего жара: оранжевый зенит не столько страшен, сколько душен, а вот в то время, как всё вокруг словно заливает алый оттенок, даже вдыхать бывает горячо. Разреженный воздух кажется кровавой дымкой — мне иногда приходит дурная мысль, что такого не было раньше, когда на этих землях росли цветы и колосились пшеничные поля. Что так стало лишь с приходом войны, будто природа сама рыдает по бестолковости своих детей и пытается их усмирить.
На показательную казнь сгоняют всех. Не впервой, но всегда тошно. Холщовая рубаха ещё липнет к влажному телу, глушит гомон собравшейся толпы. Меня неожиданно выталкивает массой скучающих солдат почти в самый первый ряд, к сколоченному из досок помосту. Не к месту вспоминаю, как во время ярмарок на таких же играли свои забавные представления ряженые. Горький комок, сглатывая который, ещё острей ощущаю голод.
— Пусть это возмездие станет посланием! — сверкая золотом кольчуги, громко и зычно провозглашает Деррик, командир первой группы, и многозначительно вскидывает меч. Его встречают нестройными хлопками и вялым приветствием — и впрямь, театру в моей деревне доставалось больше любви публики, чем этому фанатику. — Да свершится правосудие по законам Делирии, ради мира на нашей земле!
На этих словах пленников с мешками на головах и связанными за спинами руками грубо толкают вперёд, вынуждая практически упасть на длинную лавку грудью. Трое подкашиваются сразу: ослабевшие и щуплые, они явно не зря выбраны в разведку. Меча бы не удержали. Ещё двое умудряются остаться на коленях. Не могу сказать точно, чёрная форма равняет их всех, но всё же кажется, что среди них есть женщины. Слишком много грации в том, как они вздёргивают головы.
Но когда с них срывают мешки, один за одним, красная дымка вокруг словно наливается тяжестью, густеет в груди. Спутанные розовые кудри выплёскиваются на свет как знамя, и на миг меня оглушает — тонет гомон толпы, растворяется очередной призывный крик Деррика. Невероятного лазурного оттенка глаза на бледном лице гордо смотрят вперёд в ожидании неминуемой смерти.
— Астрид!
Ноги несут вперёд, к ним, похороненным в мечтах и снах, и разум окончательно покидает. Неверие, ужас, смешанный с радостью, и тут же — неконтролируемая дрожь паники. Но резкий удар плетью по спине тут же отрезвляет и роняет меня на колени от неожиданности. Рефлекторный вскрик, но даже боли нет. Только её взгляд и шевеление губ, через которые и без звука слышу тревожный голос:
— Ингар…
— Ты знаешь эту хасторианскую шваль, рядовой?! — гремит вопль Деррика, и он смотрит на меня с высоты своего пьедестала, как на падаль. — Какой позор! В наших рядах предатель?!
— Не смей, — рычу я сквозь зубы, с трудом отрываясь от созерцания бледного и исхудавшего лица Астрид. — Не смей так о ней говорить, мразь.
Он задыхается новым воплем, словно я плюнул ему в начищенную рожу. Оскалившись, взмахом руки даёт команду своим палачам. Меня с двух сторон хватают под руки и волокут на помост, а я и не противлюсь. Смысла нет. Разорванная от удара плети рубаха соскальзывает с плеч и остаётся где-то на песке. Ноги ватные. Дорожка крови по позвонкам.
Бой колоколов всё громче. Астрид. Она здесь. Она уже практически мертва. Что может быть ещё хуже?! Зря я об этом подумал. Может.
— Вы видели это?! — продолжает работать на публику Деррик, расхаживая по краю помоста и лихо прокручивая в руке меч. — Потворство врагу! Оскорбление командира! Но я милосерден, и готов простить эту оплошность рядовому, если он покажет свою верность законам Делирии и сам покарает врага. Это будет справедливо, ведь так?
Толпа отвечает нестройным хором «да», и прежде, чем я успеваю понять смысл этих слов, мне в ладонь буквально впихивают ледяную железную рукоять. Я задыхаюсь, панически смотрю на Деррика, а тот важно кивает в ответ и давит кривую улыбку. Хочется кричать. Хочется резким разворотом полоснуть клинком на шеям палачей за своей спиной, а потом и выколоть чёрные глаза командира. Но меня толкают к лавке с приговорёнными хасторианцами, а вокруг армия, подчиняющаяся каждому щелчку безумца.
— Что застыл, рядовой? Исполняй приказ! Или станешь шестым, кто сегодня лишится головы!
Астрид крайняя. Я ловлю её короткий, полный решимости взгляд, в котором стынут слёзы прощания. Она спокойно подаётся вперёд и ложится грудью на лавку, вытягивая лебяжью шею. Слышу прошедший по толпе шепоток недоумения. Но мне всё ясно и так: она выбрала мою жизнь, а не свою, которой уже не помочь. Всегда выбирала меня, моя девочка…
Алебастрово-белая нежная кожа плавится под моей рукой. Пальцами вдоль тела, оглаживая талию и бёдра. Новый поцелуй в шею, дыша ароматом луговых трав. И её тихая мольба в мои губы:
— Ингар…
Я зажмуриваюсь, ослеплённый собственной памятью. Боль раздирает грудь, выворачивает тошнотой кишки. Духи, когда мир настолько сошёл с ума?! Этим летом должна была быть наша свадьба, а теперь я стою с занесённым мечом в руках и приказом отрубить её голову. Будьте прокляты все, из-за кого я здесь. Не смогу. Умру, но не смогу. Клинок дрожит, и его хочется откинуть, как ядовитый плющ. Насилие лишь тянет за собой новое насилие…
— Смелей. Ты будешь жить. Это главное, — шепчет Астрид, а я едва сдерживаюсь, чтобы не упасть перед ней на колени и не начать молиться всем существующим духам.
Моргнув, пытаюсь рассеять красноватую дымку перед глазами, и тут вижу, как к мечу приближается нечто маленькое и синее, крохотная точка. Где-то за границей восприятия орёт и ждёт зрелища гарнизон солдат, где-то на задворках сверкает золото на груди Деррика, а передо мной словно из сна появляется бабочка с лазурными крыльями. Она садится на подрагивающее острие меча и медленно раскрывает крылья, показывая каждую их тончайшую прожилку. Как кусочек того мира, который мы сожгли. Кусок мира, который ещё можно и нужно восстановить.
Меч опускается — не на шею, на верёвку, сдерживающую руки Астрид. Бабочка вспархивает, уносясь куда-то ввысь, а по онемевшему народу проносится возглас потрясения.
— Эй! А ну, схвати…
Деррик не успевает дать полноценную команду: откуда-то из самой гущи солдат вылетает арбалетная стрела и пронзает бестолковую золотую кольчугу, как нож масло. С хрипом и бряцанием железа оседает его слабеющее тело. Развернувшись, ловлю довольный кивок Каса, который и заткнул эту бешеную глотку. Жду нападения от палачей, крепче сжимая рукоять меча и загораживая собой поднимающуюся на ноги Астрид, но лишившись командования, они лишь недоумённо переглядываются и по одному, крадучись, покидают помост.
— Я не стану тебя убивать, — вдруг говорит один из них и кидает мне под ноги свой меч.
Эти простые слова отзываются в толпе эхом, проносятся как лихорадка. Отовсюду слышен лишь рокот, ставший одним целым, и звон отбрасываемой стали.
— Я не буду убивать… я не буду больше убивать…
Всё правильно. Мы единый народ. И сегодня мы станем свободны. Я вижу это в глазах солдат, которые и не собирались сражаться за то, во что не верят, и швыряют мечи на песок. Чувствую в прижавшейся к спине Астрид, которая сама вынимает рукоять из моей онемевшей руки, и тепло её пальцев обезоруживает ещё быстрей.
— Ты больше не будешь убивать, — обнимает она меня и проводит губами по обнажённому плечу. До мурашек. Верю ей всем сердцем.
Я знаю, что завтра будет день без крови. День, когда в Делирию вернутся лазурные бабочки мира.