Холодно мне на кладбище, даже летом морозит, ничего не могу поделать с этим. Не на всех, только на том, где лежат мои родители и дед с бабушкой. Почему-то мне кажется, что не подходящее там для них место, чувство такое, ни объяснить, ни аргументировать. Возможно, блажь и только, но как есть.
При этом кладбища я люблю, привлекают меня истории вовсе мне не знакомых людей, брожу между рядов, разглядываю надгробия, представляю жизнь тех, кто давно сменил нашу юдоль на миры нам не ведомые. Я даже не особо и задумываюсь о костях, что хранит земля, я словно листаю старую телефонную книгу, просто каждый адресат удостоен каменной строки. Мёртвых, в отличие от мамы своей, я не вижу во снах. Я представляю умерших живыми наяву. Мне так интересней.
Мама видела мёртвых во сне. Это у неё Дар такой был, с раннего детства он у неё имелся, и она к нему привыкла. Я иногда, очень редко, в исключительных случаях вижу своих родных во сне, и каждый раз мы находимся в каком-то красивом парке, на скамеечке под кустом сирени, она у меня во сне всегда цветёт, сидим, разговариваем. Чем-то на Павловский парк похож этот парк. Сны эти я помню долго, как и предметы разговоров. Этакие диалоги с мёртвыми. Странно, если вдуматься.
Реже всего с дедом встречаемся. Спрашивал его, почему, а он говорит, что всё самое нужное он мне при жизни отдал, всё, чему хотел, научил, так что и смысла нет в таких посмертных встречах. А приходит ко мне он, если стоит передо мной вопрос о прошлом, а ответа в книгах нет. Тут-то дед очень кстати, то притчу какую, то анекдот исторический, утром я проснусь и понимаю, где искать ключи к прошлому.
Бабушка сетует, что сказки я её не запомнил, но спасибо, что хоть свои пишу, традиция семейная с ней ушла, вот она и корит себя, что не успела передать. Всегда добрая, улыбчивая, даже если и прикрикнет, то с улыбкой, как бы понарошку, шутя. А какие пироги и Наполеон она пекла? Чудо, просто чудо. Такого Наполеона я больше не ел, то слишком мокрый, то излишне сухой, и только у неё был идеальный. После таких снов я сажусь за сказку, и рождается что-то интересное.
Папа приходит из дальнего конца парка, я сижу на скамейке, а он идёт, красивый, спортивный, в самом расцвете своих лет, подтянутый и элегантный. Смотреть как он идёт – отдельное удовольствие. Мы сидим долго, молчим, лишь время от времени перебрасываясь какими-то замечаниями, он беззлобно подкалывает меня, иногда спросит что-то, но это скорее для того, чтобы поддержать беседу. Всё, что он мне успел дать при жизни, упало на правильную почву, так я хочу думать, и теперь от него исходит какая-то потрясающая уверенность, что я на верном пути. Он и приходит только тогда, когда я начинаю подтормаживать в своём темпе, словно подбуксовывая. А он посидит со мной, улыбнётся, уходя, потреплет по плечу, а я проснусь и понимаю, что мои со мной, что всё хорошо, и что это я тут застрял в сомнениях, надо идти дальше.
А мама ждёт меня на этой скамейке, и я порою бегу к ней, сломя голову, отчаянно, машу руками, стараясь скорее до неё добежать, но не приближаюсь к ней, и это меня очень огорчает, а потом я вспоминаю, что маме нравилось смотреть, как я бегал на стометровке, и понимаю, что это она смотрит сон со мной. А иногда мы сидим вместе, и я прошу у неё прощения, что редко звонил, что редко гулял с ней, что надо было чаще встречаться, а она смеётся и говорит мне, что к сожалению жизнь такая суетливая, что и захочешь выкроить время, а его и нет. Но это она меня так успокаивает, я-то знаю, что можно было отменить всю эту суету и быть с ней.
А чаще всего я сажусь подле её ног, а она запускает пальцы в мою шевелюру и мягко массирует мне макушку, как в детстве, когда мы собирались в зале и либо смотрели кино после программы Время, либо читали книги вслух. К слову сказать, во сне у меня шикарные золотые волосы, хотя в детстве я был шатеном. Теперь-то никаких волос на голове, кроме усов и бороды, но это наяву, кого эта явь интересует, когда такие сны.
Своих родных я вижу и общаюсь с ними, а кладбище не люблю, холодно мне там и бесприютно.
А как у вас с подобными связями?