Снова солнце прожгло мне глаза. Яркие лучи, лучи пробуждения и жизни твердили о начале дня. Новый день, новые впечатления…. Радость и тоска от этих мыслей.
Нервно потягиваюсь. Глаза хотят оставаться закрытыми. Голова не сблаговолит рассуждать и мыслить с утра. Желания вставать снова нет, но все же придется убрать солнце, хоть и редкое в этих краях.
Соскочив с кровати и быстро натянув плед на себя, я выглянул в окно. Чуть яркое солнце, но все же пламенное для всех остатков живого, светило сквозь тучевую дыру, пробивая грозные, темные тучи, похожие на хлорные, несущие смерть массы. Капли застыли на зеленоватом стекле окон, еще уранового происхождения. Холодные, частые, но столь прекрасные от сверкания на свете звезды Земли, что грешно не залюбоваться переливами перламутра водной стихии. По краям стекла проступил легкий иней, столь свойственный для моего края. Причудливые рисунки, нарисованные самой Хелью, терзали разум словно солярные знаки и индийские мандалы. Дома вдали были чуть припорошены легким снегом, будто ангелы архитекторов-каменщиков, облитые нектаром и амброзией. В окнах кое-где горели одиночные свечи и канделябры, оставляя мысль о все еще теплящейся жизни их хозяев.
Вдали виднелись небольшие горы, отцепляющие заснеженный фьорд, но все еще незамерзший от глаз обывателей. Парусные корабли, а также пароходофрегаты сновали в порту, желая быстрее сбыть или закупить товар. Английские, французские, голландские, немецкие и реже русские или датские торговые суда и их команды были частыми гостями порта в Тронхейме. Чай, дорогое вино, специи, хлопок, табак, драгоценные металлы и украшения – были основой этого морского торгового рынка.
Задергиваю ночные шторы. Зажигаю свечу. Медленно разгораясь, огонь поглощал все на своем пути – воздух, воск со смесью жира, просмоленную бечевку, прожирая буквально насквозь, но олицетворяя реинкарнацию, новые жизни. Мне часто казалось, что огонь способен нести не только смерть в пожарах, а жизнь, подобно Фениксу, воскрешать людей, убивая столь злосчастные болезни.
Керамическая кружка, с отломанной ручкой, превратившейся в бокал, вода, мгновенно вскипяченная огненной пылью, старый чай, с какой-то плантации, где как помню, трудились «отчуждаемые». Пара капель крови из склянки, дорогой по цене, ведь кровь категории «А», сложно достать. Все это для прекрасного пробуждения. Яркий, ледяной мятный пар с нотками морошки ударил в мои рецепторы, наполняя их блаженством вкуса и запаха.
Я присел в старое кожаное кресло. Дотянулся рукой до архаичного граммофона, находки старины, включил классику жизни моих предков, музыку далеких тысячелетий. «Моцарт….или это, как его…Бах». Мне часто раньше говорили, что я неплох в оценке классической музыки, впрочем для меня это лишь навевало эстетичности и порядка. 25 симфония навевала во мне мысли свершений, и неотъемлемого превосходства звуков классической музыки в мелодии души и жизни. Вылетающие из трубы граммофона звуки превозносили меня, напоминая, что я аристократического рода, хоть и настолько успешного, что ищу жилища на втором этаже этого полукаменного дома еще и вблизи холодного, как нрав скандинавов моря.
Мой взгляд упал на старую фотографию на стене. Полуразложившаяся от мха и влаги рамка бережно скрывала от этого мира под стеклом фотографию минувших дней. Музыка навевала какой-то трагичности и одновременно величия моему взгляду на эту фотографию
«Мерк и Фектернокт…1889г.». Сознание кружило в поток, мысли тянули меня на дно. Думы вины и раскаяния захлестывали разум, одновременно пребывая пустыми, лишь наполненными болью. Тяжело дышать, горло будто соткали из сотен тысяч маленьких паутинок и резко, профессиональным палачом, перерезали.
Собрав последние силы на движение, машинально, метнул кружку в фотографию. Звон стекла отрезвил меня.
Нервно дыша, я забивал табак в трубку. Нахлынувшая эйфория дыма прожигала мозг, заставляя становиться сонным одноклеточным, без права на мысли. Морфей окутывал мое сознание, заставляя убежать, скрыться от всех проблем в этом яде индейцев Америки.
Я поднялся с кресла и отошел к входной двери. На полу валялась сегодняшняя газета, все также из дешевой бумаги, готовой пожелтеть и сгнить от мимолетного контакта с кислородом.
«Что ж, что же пишут на сегодня наши вестники мировых сплетен?»
Заголовок «Мировой науки» пестрел об открытии некого Темпуса Креата. Говорилось, что путем долгих размышлений и вычислений, он пришел к неоднозначному выводу.
Следующий разворот состоял из фотографии самого Темпуса за дебатным столом где-то в Ливерпуле. Снизу была речь, походившая на нонсенс для отвергателей философии Будды: «Все циклично, люди, жизнь циклична! Мы проживаем все вновь и вновь! Ваша маленькая копия где-то все еще учится ходить, пока вы курите где-то под фонарем в настоящем! Все артефакты, найденные археологами, имеют объяснения только с этой теорией! Ведь об этом твердили и Будда и Иисус, я не удивлюсь, что вскоре мы будем находить вещи и останки из далекого 1889 года, прошлой жизни…».
Его мысль погрузила меня в долгие раздумья. Душа и моя философия стремились признать его мысли, рассудок же говорил о скептицизме, порой свойственном мне.
Я решил дочитать последний разворот своего бумажного вестника.
«У доктора Темпуса наблюдался апокалиптический удар на основе его бредней, похожих на одержимость бесами, в связи с чем он направлен в государственную англиканскую церковную лечебницу для душевнобольных»
Рассудок восторженно заиграл победу над душой, хоть и душе я верил больше. Табак начал открывать мне нирвану, столь сладостно ожидаемую монахами Будды.
В нирване я задел пальцем мешочек табака и уронил его. С трудом наклонившись под кресло, я нашел неизвестную мне полуразвалившуюся книгу, проеденную гнилью. Я закашлял, запах старой кожи и пыли проедал мне альвеолы, умерщвляя бронхи. Вытерев рукой пыль, я обнаружил вроде знакомую мне надпись. «Торговая компания «Мерк и пайщики»». Не помню, сколько не ройся в сознании. Я открыл книгу, оказавшуюся альбомом. Фотографии пестрели сюжетами воспоминаний, насквозь проедая сознание, разрезая душу и одновременно впивая иглы в глаза. Не в силах терпеть, я бросил альбом из рук, будто отрывая частичку души.
Взяв лезвие, полугнилое, ржавое, но все еще острое, и тем самым, полезное, я провел по горлу. Не в силах говорить, дышать, смотреть и жить, я повалился в кресло, держа в руке своего палача. Веки наливались свинцом, мозг переставал осознавать происходящее, лишь пульс в сердца в висках отдавал гулкими выстрелами…
А на полу яркие солнечные резкие лучики, капельки кровавого чая и маленький ветер играли с альбомом, не понимая, почему же воспоминания перерезали горло большому дяденьке…