30 ноября 1939 года нейтральная, во всех смыслах этого слова, Финляндия подверглась нападению со стороны СССР. Ввиду очевидного неравенства сил первоочередной задачей финского правительства стал поиск пути к миру. Таковой путь в итоге был найден, правда условия мира оказались крайне тяжелыми. Но на этом мы сейчас останавливаться не будем, поговорим об одном неприметном эпизоде дипломатического противостояния.
Поскольку слово «война» в современной России звучит как-то непатриотичненько и, возможно, небезопасно, я буду называть этот (и другие) конфликт спецоперацией, тем паче, что с нынешней у нее немало общего. В частности, в начале спецоперации 1939-40 годов никто в мире не верил в способность Финляндии эффективно противостоять агрессии. Английский премьер Невилл Чемберлен был категорически против поставок какого-либо вооружения Финляндии, считая, что таковое станет легким трофеем СССР. Едва ли Сталин и его окружение оценивали ближайшие перспективы иначе. Понадобились месяц боев, несколько поражений и громадные потери, чтобы советская сторона пришла к выводу, что договориться будет дешевле и быстрее.
Поиск мирных перспектив финской стороной первоначально осложнялся тем, что правительство СССР в декабре 1939 года последовательно не желало каких-либо контактов с противником в принципе. Дипломатических отношений между сторонами, разумеется, уже не было. Германия, на попытки финской стороны заикнуться о поредничестве, сообщила, что перспектив мира сейчас явно нет. На попытки Швеции и США выступить посредниками было заявлено, что СССР знать не знает правительства Финляндии, а все переговоры ведет с «правительством» Отто Куусинена, созданным в дачном поселке Териоки недалеко от границы.
Министр иностранных дел Финляндии Вяйнё Таннер дважды выступил с радиообращениями к противнику, предлагая все же начать переговоры.
1 января 1940 года он получил письмо от писательницы Хеллы Вуолийоки. В Финляндии она тогда была известна как автор цикла Нискавуори: «Хлеб Нискавуори», «Молодая хозяйка Нискавуори» и др., посвященных жизни финских фермеров среднего достатка конца XIX века. А в начале XX века будущая писательница была заметной деятельницей социал-демократического движения, участвовала в различных конференциях и конгрессах, имела множество знакомств в среде левых интеллектуалов, была хозяйкой светского салона, где собирались люди левых взглядов.
В этот раз она предложила Вяйнё Таннеру использовать ее в качестве неофициального посредника. Если верить госпоже Вуойлиоки, она была давно и достаточно близко знакома с послом СССР в Швеции Александрой Коллонтай, что позволяло ей неформально прозондировать намерения советской стороны и возможность каких-либо переговоров и соглашений.
После радиообращений финского правительства к советскому о затруднениях дипломатов знала вся Европа, поэтому инициатива пожилой писательницы выглядела совершенно естественно. Таннер пригласил ее в Хельсинки, они обсудили планы и 10 января Хелла Вуйолиоки отправилась в путь.
В Стокгольме ей действительно удалось встретиться с Коллонтай, которая, по словам писательницы, приняла ее как старую подругу. Правда, дневники Александры Коллонтай, опубликованные в 90-х годах, оснований для таких выводов не дают, в них суховато записано, что Вуолийоки — эмиссар Таннера, но, в целом, встреча была дружеской.
Здесь надо заметить, что Коллонтай, безусловно знавшая, как и почему СССР напал на Финляндию, в дневниках пытается выглядешь истово верующей в советскую версию конфликта. Это можно объяснить как психологическими причинами — она долго и верно служила этому режиму, так и тем, что писать на бумаге нечто иное в тридцатых-сороковых годах (автор умерла в 1952 году) было попросту очень опасно. Я бы даже пожалел Александру Михайловну, но она, в отличие от подавляющего большинства советских современников, имела уйму возможностей свободно выбирать, где жить и кому служить. Если она выбрала режим, неотъемлемыми свойствами которого были цензура и репрессии, то, стало быть, то и другое ей нравилось.
Так или иначе, Александра Михайловна действительно запросила Москву и несколько дней ждала ответа. 24 января Финляндия официально попросила Швецию о посредничестве. 27 января Коллонтай приехала в МИД Швеции и прочитала министру полученную только что телеграмму за подписью Молотова, в которой говорилось, что СССР в принципе не возражает против переговоров с «правительством Рюти-Таннера» (Рийсто Рюти — премьер-министр Финляндии на тот момент), но хочет знать, что для переговоров есть «основа». Иными словами, финнам предлагалось высказаться относительно тех уступок, которые они считают допустимыми.
По версии, изложенной в мемуарах Вяйнё Таннера, Хелла Вуойлиоки в последующие дни несколько раз обращалась к нему с просьбами и вопросами отчасти технического, отчасти — политического характера. В какой-то момент она даже сообщила, что переговоры с СССР можно начинать на основе соглашения, ранее заключенного с «правительством Куусинена». Не знаю, откуда взялось такое мнение, — в телеграмме Молотова ясно говорилось, что этот вариант невозможен.
Коллонтай и Таннер при посредничестве Вуолийоки и, временами, посла Финляндии в Стокгольме Эльяса Эркко, договорились о том, что Таннер лично приедет в Стокгольм для встречи с советским послом. Финский министр прибыл вечером 4 февраля, на следующий день имел встречу с министром иностранных дел Швеции Кристианом Гюнтером, а прямо от него направился в «Гранд-Отель», где в номере г-жи Вуойлиоки состоялась его встреча с Коллонтай. Вуойлиоки при этом, видимо, не присутствовала; Таннер сразу после беседы с Коллонтай встретился с писательницей в коридоре.
Насколько можно понять (участники беседы передают ее смысл довольно конспективно, а свидетелей не было), основным вопросом были возможные уступки финской стороны, а центральной темой этих уступок — судьба полуострова Ханко (Гангута). Советское руководство хотело получить его в аренду на 30 лет. Сложно сказать зачем — эта база потом не сыграла сколько-нибудь заметной роли. Сталин и его подчиненные на переговорах 1939 года настаивали на том, что постройка на Ханко береговых батарей позволит закрыть вход в Финский залив немецкому флоту, но Германия в тот момент не имела флота, способного на атаку Кронштадта.
Финны, в любом случае, были против. Для них Ханко был частью Финляндии, его уступка кому-то нарушала конституцию страны. Вполне вероятно, что реальной причиной их неуступчивости (и интереса Сталина) была близость полуострова к железным дорогам — тот, кто владел Ханко, мог препятвовать перевозкам в масштабах всей южной Финляндии, а это, в потенциально военное время, выглядело неудобным.
И в этот раз сторонам не удалось придти к единому мнению. Таннер, правда, предложил вместо Ханко некий финский остров неподалеку, но не стал уточнять, какой именно. Да и предлагал он его, оговорившись, что высказывает личную точку зрения, а не мнение правительства.
Собеседники полюбезничали. Где-то между делом было сказано, что надо бы хранить контакт в строжайшей тайне, дескать, в советском посольстве о нем знает только мадам Коллонтай и шифровальщик. Больше никто.
В этом месте Александра Михайловна слукавила. Вот, что она пишет в дневнике 26 января:
Нервы мои не выдерживают. Не сплю, все меня раздражает, всякие домашние пустяки... Но все больше эти совещания за моей спиной Ярцева и Вуолиоки. Они строчат часами донесения в Москву, а о чем — не говорят. Она и Ярцев не доверяют искренности шведов. Не хотят понять, что Ханссон кровно заинтересован в мирном разрешении конфликта.
…
А Вуолиоки их посредница в сношениях с Хельсинки и здешним шарже Эркко. Зачем ее прислал сюда Таннер? Мне она не помощь, а эти совещания за моей спиной в секретной части меня нервируют и злят.
Необходимое пояснение. Ярцев — один из двух сотрудников НКИД (так они назывались официально), прибывших в Стокгольм где-то между 10 и 20 января. Вероятно, это те люди, о которых Таннер писал в мемуарах, что еще до его прибытия в Стокгольм туда же прибыли представители СССР. Для переговоров. Но в этих переговорах они затем не участвовали, во всяком случае Таннер об этом не упоминает.
Мы знаем человека по фамилии Ярцев, участвовавшего в переговорах с Финляндией примерно за полгода до начала спецоперации. Точнее, его фамилия — Рыбкин, еще точнее - Ривкин, а Ярцев — оперативный псевдоним. В тот момент он официально числился вторым секретарем советского посольства в Хельсинки, а на самом деле — возглавлял резидентуру советской разведки в Финляндии. Финны об этом может и догадывались, но реальное влияние спецслужб в советском обществе им было непонятно. Когда 14 апреля 1939 года второй секретарь посольства Борис Ярцев встретился с министром иностранных дел Финляндии Рудольфом Холсти и предложил обсудить «широкий круг вопросов», давая понять, что имеет все необходимые полномочия от своего правительства, понят он не был. Встреча была вежливой, но безрезультатной.
По доступным мне источникам, Борис Рыбкин/Ярцев был вновь назначен дипломатическим сотрудником в 1941 году, причем в Стокгольм. Годом ранее он, вроде бы, там быть не должен. Нельзя, конечно, исключать, что это был какой-то другой другой человек с таким же псевдонимом, а может — и с настоящей фамилией. Но не верится.
Итак, в середине января 1940 года в Стокгольм приезжает человек, предположительно являющийся важным чином в советской разведке. Официально — для переговоров, но в них не участвует. Его основным времяпрепровождением являются совещания с дамой, предложившей себя в качестве посредника со стороны противника по спецоперации. Он ведет какую-то секретную переписку с Москвой. Без ведома и санкции посла, который о ее содержании даже и не знает.
Не логично ли предположить, что «Ярцев» приехал в Стокгольм именно для встреч с Вуойлиоки? Деловых встреч; едва ли они обсуждали красоту шведских пейзажей.
Вяйнё Таннер улетел в Финляндию вечером 6 февраля. Через день или два уехала Вуойлиоки. В переговорах она больше не участвовала, по крайней мере — заметно.
Самое интересное, однако, было еще впереди. В ночь с 29 на 30 марта 1942 года советский самолет доставил в Финляндию Кертту Нуортева — разведчицу-нелегалку, которой предстояло стать главой агентурной сети. Женщина была дочерью Александра Нуортева, видного меньшевика, а затем — большевика, председателя ЦИК Карелии в 1922-27 гг.
Нуортева-старший умер в 1929 году, а в 1934 его дочь устроилась на работу в органы НКВД. Найти дату ее рождения я не смог, на это точно было где-то в интервале 1913-16 гг, таким образом, к началу карьеры барышне было около 22 лет. Потом она работала референтом, потом сидела по 58-й статье, но отделалась удивительно легко — всего три года. С началом Великой Отечественной спецоперации вернулась на службу, училась в разведшколе в Куйбышеве, затем была заброшена в тыл врага. Прыжок с парашютом оказался не вполне удачным — разведчица повредила ногу, парашют остался висеть на дереве, а большая часть вещей была разбросана по окрестным сугробам. Кертту спряталась в каком-то сарае, привела себя в порядок, переоделась и накрасила губы. Помаду она не то выкинула, не то потеряла - это потом дало финской полиции основания полагать, что искать надо женщину.
Добравшись до Хельсинки Нуортева устроилась учеником косметолога в «Парижский салон», но проработать там (и на советскую разведку) успела всего несколько месяцев. 17 сентября того же года она была арестована финской контрразведкой.
Примерно полгода Кертту держалась на допросах как образцовый разведчик. Затем финны устроили ей встречу с бывшим лидером финской компартии Арво Туоминеном. В молодости он был дружен с отцом нашей героини и тоже хотел железной рукой загнать человечество в светлое будущее. В 20-х годах он дважды сидел, затем эмигрировал в Швецию, жил там, ездил в СССР, имел возможность поглядеть на советскую действительность и, похоже, она ему не понравилась. В ноябре 1939 года Коминтерн вызвал его в Москву — для нового назначения. Скорее всего ему предназначалась какая-то роль в «правительстве» Куусинена, но большевики — люди загадочные, могли и к стенке поставить. Туоминен отказался, порвал со своей партией и с коммунистическим движением вообще. Снова стал меньшевиком, почти как в юности.
В тот вечер он много часов доказывал Кертту Нуортева, что реальность советского социализма сильно отличается от того, что обещали рабочим и крестьянам большевики в 1917 году. Доказал. На следующий день шпионка начала давать показания.
Результатом стал арест нескольких десятков человек. В их числе была и писательница Хелла Вуойлиоки. Как впоследствии стало известно, финская контрразведка подозревала ее в связях с СССР с конца 1920-х годов, но в буржуазном государстве для подобных обвинений нужны улики, а таковых не было.
Прекрасные дамы были препровождены в тюрьму, а затем предстали перед судом. Вуойлиоки была приговорена к пожизненному заключению, Нуортева — к смертной казни.
Реальность оказалась благосклоннее. Летом 1944 года Финляндия вышла из войны, Германия стала врагом, СССР — старшим товарищем, Вуойлиоки — уважаемым литератором, а Кертту Нуортева была просто отправлена в СССР, где предсказуемо получила десять лет. Была освобождена после смерти Сталина, жила в Караганде, умерла от менингита.
Хелла Вуйолиоки стала членом парламента и достойным членом общества. В 70-х годах в СССР даже была экранизирована «Молодая хозяйка Нискавуори».
Вяйнё Таннер был осужден финским судом как разжигатель спецоперации, которую всеми силами пытался прекратить. Отсидел около трех лет, потом был преподавателем.
Борис Ярцев/Ривкин, если считать, что это именно он, погиб в 1948 году в окрестностях Праги. Вроде бы это была автокатастрофа, но его жена, Зоя Воскресенская, тоже полковник КГБ СССР, до конца жизни считала, что мужа убили. Кто и почему — неведомо. Со шпионами так бывает.
Сергей Сысоев
Помочь мне и моему каналу можно переведя любую удобную вам сумму на карточку 5536 9138 2477 9298. Ваше пожертвование даст мне возможность чаще читать, больше думать и писать неглупые материалы. Спасибо!