26 марта – первый день весны. Продавец всё ещё просит надеть маску. Бумага и краски в дефиците, поэтому отказываюсь от цветных репродукций и соглашаюсь на чёрно-белого Куинджи и монохромную икону «Спас Златые Власы». На всю Площадь Павших скворцов пахнет кофе. Я в Волгограде.
Стены кофейни, где мы договорились встретиться с художником Тамарой Шипициной, так как «мастерская в полном хаосе все ещё:(», разрисованы героиней. Красиво и уютно. Место называется «Колба».
– По сколько часов тупила в новостях за последнее время?
Новости стали одинаковыми. Уже забила на подписки в телеграме и теперь в запрещённом инст-ме. Что-то ловлю. Но не углубляюсь.
– Как получилось избавиться?
В какой-то момент мне было совсем плохо. А затем я поняла, что всё, хватит. Плюс – я начала пить транквилизатор. (Улыбается.) В это время у нас была выставка, и мы две недели ничего не делали. Но я решила, что это неправильно: мы слишком много времени потратили на эту выставку. Начала встречи назначать, экскурсии вести, и отключаться от дурного состояния.
– Говоря о проекте «Простые вещи», ты делилась печалью, что друзья и товарищи покидают Волгоград. Риторика общества сильно поменялась. Отсюда вопрос: есть ли среди твоего круга люди, которые решили покинуть страну или раздумывают над этим?
Например, одни наши хорошие друзья сейчас в Армении. Кто-то давно уехал и живёт за границей. Вообще, период, когда кто-то уезжает, давно прошёл. Когда я закончила университет в шестнадцатом году, было время исчезновения друзей. И потом я стала работать над тем, чтобы новых друзей найти… Сейчас мне грустно, что подруга планирует поселиться в Германии. Но в любом случае я поддерживаю все решения друзей. Если хотят – пусть едут.
– Ты умеешь дружить?
Надеюсь, что да. Вроде бы есть люди, которым я не безразлична. (Улыбается.)
– Что необходимо знать и пережить, чтобы уметь дружить?
Во-первых, надо время уделять. Дружбе нужно время, чтобы ты мог встретиться с кем-то или кого-то встретить. Время – это такой ресурс, который нужно тратить. Следует осознавать, что если ты его не тратишь, тогда твои друзья рассасываются.
– То есть у тебя есть время?
У меня есть потребность дружить. Так как у меня есть потребность, то и время я нахожу.
– Ты – экстраверт, получается?
Очень странное дело. Я всю жизнь надеялась, что интроверт. Но когда я одна весь день работаю в мастерской, начинаю понимать, что мне тяжело. Мастерская находится в доме родителей. То есть, мне есть, с кем выйти поговорить. Но это всё-таки не то… Мне тяжело иногда. Поэтому, когда прихожу домой начинаю грузить супруга своими: «Ля-ля-ля…». (Улыбается.)
– Считаем: для дружбы нужно время, потребность… Что ещё?
В-третьих, нужна готовность слушать человека. В основном, людям нравится, когда их слушают, а не когда ты им что-то рассказываешь.
ТАМАРА ШИПИЦИНА ИДЁТ В УНИВЕРСИТЕТ
Редакция Трупа Лошади создало схему, которая немного поможет читателю разобраться: как же художник Тамара Шипицина получила архитектурное образование.
История от Тамары Шипициной:
Это большой факап моей жизни. Меня продавили родители. Бабушка – в первую очередь. Где-то на курсе четвёртом я поняла, что у меня не было момента в жизни, когда я реально хотела стать архитектором.
Как я с этим всем связалась? В детстве я любила играть в SIMS [компьютерная игра. – прим. ТЛ]. Там можно было строить, и мне подумалось, что очень круто стать дизайнером интерьера. Оказалось, для этого нужно уметь рисовать. Так я записалась в художественную студию при ДК Гагарина. Два года я туда ходила, рисовала. Потом мы подумали, что лучше всё-таки пойти в художку.
Там [в ДК Гагарина] было очень нежное обучение. Сначала ты рисовал, что хотел. Потом тебе медленно предлагали более сложные задачи: «Может быть, ты натюрмортик порисуешь?..» И я рисовала натюрмортик. Перед ДК, когда было лет девять, меня отвели первый раз в художественную школу, мне не понравилось. Вернее, мама сказала: «Тебе не понравилось». Хотя я не помню этого. Потом второй раз решили пойти в художественную школу. Пошли в ту, что за ЦУМом находится.
– …В арке которая?
Красное здание. Рядом с «Белой лошадью»… Меня приняли сразу во второй класс. Спустя время, когда нужно было выбирать профессиональное образование, к нам пришла девушка, которая приехала из училища художественного, пензенского. И она так божественно рисовала, что мы все заболели стать художниками!
– …А помнишь, как её зовут?
Нет, не помню. (Улыбается. Всё это время Тамара улыбалась. И потом – кое-где тоже.) Но остался её рисунок. Меня!
– Как она тебя вдохновляла?
Поскольку мы занимались академическим рисунком, для меня важнее всего было рисовать супер-реалистично. Академическое образование – это слом твоей головы, потому что не совсем туда тебя ведёт. Оно не про художника, а скорее про ремесло. Технику совершенствуешь, а творческого – по факту – мало. В чём идея и зачем всё это рисовать, когда есть принтер и фотоаппарат, мы не задумывались. Но она, девушка пензенская, так рисовала, что я пришла домой и сказала своим: «Всё, еду в училище».
– Куда?
В художке котировалось либо саратовское, либо пензенское. Наш директор Залепухин, насколько помню, из был из Саратова, а мой учитель – Борис Николаевич – из Пензы. И вот они склоняли меня к одному из училищ. Помню, директор утверждал, что я диплом свой горхозовский повешу над унитазом. (Смеётся.)
– Концептуально!
Вот! У него было два места: над унитазом и над плитой. Ну, типа я женщина… Мол, диплом мне не понадобится. Дома сказали, что я бездарщина (да, был такой момент). Так я распрощалась к возможностью поехать в училище.
Ещё у меня голубая мечта была, как у многих, поехать в Питер. Там место есть такое замечательное как Академия искусств имени Репина. Это была супе-супер-мечта. Но как художника тебя туда возьмут только после училища. Но там был и архитектурный факультет. Бабушка позвала двух знакомых архитекторов, которые заканчивали Репинку. Смотрели мои рисунки, головы эти. Сказали: «Ну, нормально, хорошо, можно попробовать. Но на архитектуру». Однако, когда подошло время поступать, оказалось, что невозможно поступать в два места. Экзамены проходили одновременно и в Волгограде, и в Питере.
– Подстава!
Подстава. Пришлось пробовать Горхоз. После поступления архитекторов делят на три группы: архитекторы жилых зданий и сооружений [ЖОС], архитектор-градостроитель [ГРАДО] и дизайнер архитектурной среды [далее – ДАС].
– И что ты выбрала?
Считалось, что самая крутая группа – это архитектор жилых зданий и сооружений. Туда якобы шли самые лучшие. Вроде элиты. Друзья бабушки сказали: поступай на ЖОС, архитектор всегда сможет заниматься интерьерами. По спискам я туда прошла и не стала менять. Группа ДАС считалась самым «не очень». Однако это деление оказалось чушью. На это всё нельзя было вестись. Очнулась намного позже – курсе на пятом, типа: «Ну как так?».
С печатной графикой я познакомилась тоже в художке. Факультатив вёл Стас Азаров. Всё происходило в подвале. Там было две двери: гончарка и печатная графика. Преподаватель по гончарке не очень мне был симпатичен. Так и началась любовь к печатной графике. Много лет ходила туда, потом, когда Стас ушёл, мне стало грустно. Я поняла, что хочу продолжать. Мы стали искать станок офортный.
– Ты рассказывала, дедушка сделал...
Да, и так получилось, что к концу обучения в Горхозе у меня была своя мастерская. Затем стал вопрос: либо я архитектурой занимаюсь, либо выбираю путь художника, что бы это не значило. В итоге, я никогда и не работала архитектором.
ТАМАРА ШИПИЦИНА ЛЮБИТ ГОРОД
– И всё же, как с архитектурным человеком, я бы хотел обкашлять несколько вопросов. Внешний вид нашего города удручает: явно просматривается «унитазный стиль» – сначала Дворец Профсоюзов, затем пустая гостиница у сквера Пушкина… Как ты оцениваешь состояние современного Волгограда?
Когда мы учились, новые проекты были большой болью. Преподаватели между собой и нами перетирали эту тему. В Горхозе было реально хорошее образование…
– Это уже другой вопрос: раз все такие хорошие, тогда какого…
…Есть в России такая проблема: определяют город не архитекторы, а владельцы участков. В основном, владельцы руководствуют не красотой, а какими-то коммерческими соображениями. Что бы архитектор не пытался сделать, он обрубается на желании и возможности заказчика. Например, наш преподаватель считал, что качество архитекторы эквивалентно стоимости земли: чем дешевле земля, тем у тебя будет более уродская вещь. В России дешёвая земля. Тем более, мы знаем, что участки в центре города выдаются вообще странным образом – они не покупаются, а таинственно распределяются. Те же «Диаманты» тому пример. Были деньги, их нужно было куда-то вложить – и теперь непонятные штуки стоят в городе. Плюс: отвратительно работает градостроительный план. По идее, он не должен меняться. Но в Волгограде он меняется, явно под чьи-то нужды. Собираются фейковые публичные слушания, про которые никто никогда не знает… Кроме, возможно, Миши Соломонова!
– А кто такой Миша Соломонов?
Наш известный урбанист, велосипедист.
– Это он пятнадцать суток получил?
Да, за свою позицию по защите Волго-Ахтубинской поймы. Миша, кстати, – тот человек, благодаря которому в городе есть велодорожки. Но он очень негодует, что они всё равно неправильно сделаны.
– Это дорожки, которые ведут в никуда.
И город из-за этого… странный. Вот если Дворец Профсоюзов – это унитаз, то стекляшка на Современнике – это… биде, видимо? (Смеёмся.) Для меня это здание – ужас из Архикада. Как будто балбес с первого курса нарисовал самую плоскую, тупую модель за пять минут.
В целом, Волгоград как город мне нравится. Потому что у него есть лицо. В первую очередь, это наш центр со сталинским ампиром. Но главное, чтобы деревья росли. Деревья – моя боль. Порой до трясучки доводит, когда я вижу, как их уничтожают. Новые деревья не приживаются, потому что почва обеднела и нет полива. Вот в Советском Союзе же ездили машины и поливали растительность…
– Так, значит, записываем: «В Советском Союзе были поливалки…». Что ещё?
Зеленхоз. Который сейчас делает уродскую обрубку. Одно время я пыталась понять, можно ли так делать.
– И?
Нельзя. Больше пятидесяти процентов кроны – нельзя рубить.
– Причём, по ночам порой обрубают.
Да вот же, всё время какое-то вредительство. То, что происходит, вызывает много боли...
…То, что строится за городом, я наблюдаю…
– За городом?
Ну, в Дзержинском районе много строится новых домов…
– Ты сказала: «За городом…»
(Улыбается.) Я имею, в виду – за центром. Есть, кстати, люди, которые называют город центром. Они едут с Красного, например, и говорят: «Я еду в город».
– Моя бабушка так говорит, потому что она родом из деревни: «Ты в городе?»
Проблема длинного города много раз обсуждалась в Волгограде. Дурацкий эксперимент провалился. И сейчас всё, что собирало районы, уничтожено.
Всё равно люблю, как бы то ни было.
– Рассказывая о проекте «Окрестности», ты обрадовалась, что в нём нет «ужасной русской хтони». Отсюда два вопроса. Первый: почему русская хтонь «ужасна»?
Когда я начала заниматься «Окрестными», куратор Антон Вальковский стучал мне пальцем: «Я не понимаю, зачем ты и Антон Величко рисуете эти панельки! Для меня это грусть, тоска и ужас! А вы ещё и рисуете это». Он сказал, что я должна для себя ответить на вопрос, зачем я это делаю.
– Как ты ответила на этот вопрос?
Долго думая, только после двух выставок, и прочтя статью про энтропию российскую на сайте «Заповедник», я поняла, зачем: мы это делаем, чтобы через творческий акт присвоить себе пространство. Мне кажется, только тот человек, который его присвоил, может начать изменения. Среди своего окружения я вижу этих людей, которые хотят что-то менять, поэтому они принимают пространство. Когда ты относишься к нему, как к проходному, чужому, ты не будешь ничего делать: ни сажать деревья, ни протаптывать велодорожку. Ты будешь только думать, как уехать к лучшей жизни.
– И всё-таки: в чём ужас русской хтони?
Она неприглядная. Непохожая на картинки, которые мы видим в Европе. Дорожки разбиты. Лавочек нет. Грязь. Жуть. Неухоженность. Забытость. Мусор, который везде лежит. Это хтонь.
– Вот на кого людям больше наплевать: на самих себя или на других?
У них с собой всё хорошо. Просто место – оно не их. Место якобы принадлежит государству или кому-то ещё. Они ждут, что придут мэр с ЖКХ и всё изменят. С одной стороны, они правы: мы ежемесячно платим, например, тысячу шестьсот рублей. С другой стороны, мы не видим результат. Значит, нужно прийти в ЖКХ и по голове всем «постучать». Русский человек воспринимает эти рубли как налог, который тупо надо заплатить. «Только отстаньте».
– Второй вопрос про «Окрестности». В твоих работах ведь совсем нет иронии. Ты правда не иронизируешь?
Ни секунды. Однако одна женщина сказала куратору выставки, Анне Бойко: мол, здесь мусорка нарисована, и чего это они насмехаются над мусоркой. Анне пришлось проводить ликбез.
Я довольно искренне относилась к теме.
– И достаточно серьёзно.
Возможно, в моих работах ещё есть доля наивности. В какой-то момент я решила, что это не проблема.
– Ты рассказывала, это в представленных работах – взгляд ребёнка на вещи.
Да, я хотела достичь того состояния, когда ты не обременён своим жизненным бэкграундом, чтобы ты мог снова посмотреть теми глазами, когда тебе было интересно, когда ты не знал, что вокруг тебя хтонь, что ты находишься в панельном гетто. Детство ведь было интересным. Нам нравились голуби. Нам нравилась ракета, даже если она была ободрана. Потому что у нас был другой взгляд. В «Окрестностях» было важно вытащить снова этот взгляд.
– Тогда я тебя попрошу вот именно с этой установкой, о которой ты рассказала, сыграть в небольшую игру. Я покажу тебе несколько картин. А ты попытайся без своего прекрасного опыта жизни в изобразительном искусстве и прочего вот этот взгляд выдать, хорошо?
Давай!
ДЕТСКАЯ ИГРА: «ТАМАРА ШИПИЦИНА ЧИТАЕТ КАРТИНЫ»
– «Украинская ночь» Куинджи.
Я люблю Куинджи. (Смеётся.) Если бы я смотрела взглядом ребёнка, то первую ассоциацию вызвала деревня, которая похожа на те, что в в детстве была… С другой стороны, мне уже сложно, потому что я вижу мазанки белые – ассоциация сразу же с Украиной или казачьими домами… Ещё если бы репродукция была в цвете…
– Бумага нынче в дефиците…
…Я бы ещё кайфовать начала от замечательной цветовой гаммы – сто процентов. Куинджи всегда вызывает положительные эмоции у людей, разве нет?
– «Остров мёртвых» Арнольда Бёклина.
Ну, мы знаем, что тут остров мёртвых…
– …Тамара, мы ничего не знаем!
…А, ну… мы ничего не знаем? (Улыбается.) Тут руины. Я всегда любила руины… В детстве любила залазить во всякие заброшки…
– Пацанкой была?
Да, я была пацанкой. Сто процентов! Меня было хлебом не корми – куда-нибудь залезть. В общем, для меня «Остров мёртвых» – это история про заброшки.
– Спас Златые Власы.
Я люблю иконы… И в детстве они меня пугали. Моя прабабушка со стороны отца, которая жила в деревне в Нижегородской области, была старообрядчицей. Сейчас эта деревня заброшена. Остался буквально один дом, который теперь моя бабушка всё ещё держит. Когда мои родители поженились, она (прабабушка) подарила им старые иконы. А это были девяностые. В общем, эти иконы у них украли. Все, кроме одной. Мне, если честно, до сих пор больно об этом думать. Ведь это могла быть такая (!) семейная реликвия, представляешь?
В моей семье было православие, которое мой отец перенял от прабабушки. И сколько я сейчас с ним общаюсь, понимаю, что у него очень искажённое православие и он учил искажённому нас. И только потом, когда я выросла, после глубокого атеистического период начала всё пересматривать.
– Сейчас у тебя какой период?
Сейчас я считаю себя православной христианкой. Я пришла к этому во многом благодаря своему мужу. Это был полный пересмотр всего. Сейчас я много с отцом общаюсь и мне приходится его просвещать. Вообще религиозное представление русского человека – это суп.
…В общем, в детстве меня всё это пугало, я не понимала, почему иконы такие тёмные, страшные…
– Ты помнишь момент, когда впервые начала Библию читать?
Это во взрослом возрасте произошло. Из детства помню: лежала Библия в красном переплёте, гигантская. Я к ней не прикасалась. Папа, мне кажется, тоже. (Улыбается.)
– Михаил Бондарь. «Все равны».
Миша мне нравится. Если как ребёнок смотреть, все эти кресты – страшные… Хотя мой брат что-то похожее рисует с детства… Ему бы понравилось… Здесь есть отсылка к иконописи… В детстве меня всё это пугало… Страшные эти руки… Самое интересное: в детстве ведь ты много чего боишься. Под кроватью у тебя обязательно монстр сидит. В темноте – страшно. Помню, я много чего боялась… Странное воспоминание. Ночью, когда ложилась, мне каждый раз казалось, что вдоль стены, из-под кровати, поднимается дымок… Я его даже трогала… Мы потом переехали, и теперь не знаю: остался ли он там.
– И последнее. Современная работа. «Лопух». Шипицина Тамара.
(Смеётся.) Не знаю, почему к этой работе столько внимания. Немножко меня это расстраивает. Потому что это просто отпечаток листка.
– Нафига выставила тогда? Убрать с выставки!
Такой листок может вырасти только в тени, где влажно. Весна шестнадцатого года была очень дождливой. И я успела забрать лопух до того, как пришёл газонокосильщик, который всё время рубит лопухи. Надо успевать. А ещё этот листок удалось красиво отпечатать. Я пробовала множество листков. Но в этом монотипе получилась красота. И мне важно то, что в итоге получилось. Плюс – этот листок взял себе Благотворительный Фонд «Семь ветров» после выставки «Смотрите, кто пришёл».
– Зря ты так. Лопух – это герб детства.
В детстве я бы тоже откусила этот лист… И бегала бы с ним по окрестностям… В детстве я любила играть с разными объектами… Это могло быть стёклышко… Однажды я нашла кусочек смолы с дерева… И он был похож на какую-то птичку, я долго её хранила, она была такой красивой… Я забыла их в кармане… И мама постирала мои штаны… В общем, птичка потеряла свой красивый вид. Помню, у меня были полные карманы всякой фигни. Ещё я играла с жуками в коробочках… Сейчас не представляю, чтобы я таскала жука в коробочке… Но тогда это был самый кайф!
СПЕЦИАЛЬНАЯ РУБРИКА: «ХОЧУ БЫТЬ ТАМАРОЙ ШИПИЦИНОЙ»
– Отвечать можно коротко, но необязательно коротко. Сколько часов в день Тамара работает над картинами?
Я не могу посчитать. У меня есть официальная работа. Я работаю со своей семьёй. Пытаемся одно своё дело развивать. Так я могу работать меньше пяти дней в неделю и благодаря этому заниматься искусством. Жить на художественные вещи я пока не могу. Поэтому не стоит быть Тамарой Шипициной. (Смеётся.) Это не настолько весело. Грубо говоря, в мастерской я работаю примерно шесть часов. Дольше – тяжело. Но моя голова всё время занята придумками, грантами, наблюдениями.
– Пусть все знают: если Тамара Шипицина лежит в постели, это не значит, что она не работает!
Иногда обесцениваешь себя типа: «Вот сколько часов день я рисовала?». А потом понимаешь, что это так не работает. Тут другая математика.
– Какой самый плохой алкоголь пила Тамара Шипицина?
Вообще не пью практически ничего. Я не могу пить тяжёлые напитки. Водку, например, никогда не пила. Вот сухое вино я ненавижу. А мне постоянно предлагают. Заметила, в Волгограде любят только сухое. Один раз я даже добавила сахар в красное, и оно стало намного лучше!
– Какую книгу ты прочла в последний раз?
Сейчас слушаю аудиокниги, за что сильно ругает муж. Естественно, это больше художественная литература. Профессиональную стала как-то мало читать, к своему стыду. Мало времени. Если мы считаем, что аудиокнига – это книга, то я читаю «Гарри Поттера». Недавно закончила «Орден Феникса». В детстве я его не читала. Первая моя книга – «Лемони Сникет: 33 несчастья».
– Когда Тамара в последний раз врала?
Наверное, на работе… Когда сказала, что у нас идёт всё хорошо, а на самом деле не очень. (Смеётся.) А вообще, я не люблю врать. Ненавижу, когда мне врут.
– Тамара моет посуду сразу после готовки или чуть позже?
После готовки я мою посуду сразу, потому что не люблю, когда что-то остаётся. После еды могу не сразу, а вот процесс готовки должен закончиться более-менее чистым пространством.
– Тамара считает себя красивым человеком?
Ты же знаешь, что женщина много уделяет внимания своему внешнему виду? Это такой комплекс ужасный! Я всё время себя ругаю за то, что, например, у меня может испортиться настроение из-за того, что как-то не так оделась, или волосы неправильно лежат. По факту, мне нравится моя внешность. Более-менее я ею довольна.
– Тамара нравится детям?
Дурацкая ситуация: моё поколение не рожает детей. Поэтому практически в моём окружении нет людей с детьми. Мне кажется, это очень странная ситуация. У меня есть младший брат, он на пять лет младше. В детстве то есть был опыт общения с ребёнком. Я плохо тогда понимала, что он меня тупее. Эту вещь потом для себя открыла. Кажется, здесь лежит один из камней наших с ним отношений. Во взрослым возрасте я с детьми не общаюсь, не вижу их… Их нет!
– Что для Тамары любовь?
Интересный вопрос. Сейчас понимаю, что мы с супругом по-разному на него отвечаем. И это как-то влияет на наши взаимные обидки. В первую очередь, для меня любовь – это увидеть в человеке то, какой он есть, и принимать его таким, какой он есть. Как Господь смотреть на него, не пытаясь поменять. Существовать и вместе выстраиваться в единое существо.