Из рассказа генерал-майора Шумкова (?)
Замечательна судьба А. О. Корниловича. Получивши образование, кажется, в знаменитой Муравьевой школе колонновожатых, он обладал обширными сведениями, чему много помогло его знание почти всех европейских языков, а потому он стоял на отличной служебной дороге, по генеральному штабу или, как тогда называли, свитским гвардейским офицером.
Сосланный потом за участье в событиях 14-го декабря 1825 г. в каторжные работы, он вскоре был возвращён, секретно, в Петербургскую крепость, в казематах которой прожил около пяти лет, то есть до 1832 года, когда был привезён в Грузию и зачислен на службу в пехотный полк солдатом.
Его рассказ пишущему эти строки о своей жизни в крепости чрезвычайно интересен.
Из Сибири его везли с фельдъегерем со всеми предосторожностями, вероятно, наблюдаемыми при таких случаях. Ему неизвестно было куда его везут в закрытом экипаже. По приезде к месту назначения, его ввели с завязанными глазами и тут только сняли повязку с его глаз. Он увидел себя в каком-то каземате со сводами. Его тут же предварили, чтобы он не пробовал говорить со сторожем, который приносил ему пищу.
Спустя несколько времени, вошел к нему в каземат генерал Бенкендорф, прежде весьма хорошо ему знакомый. Тут только для него стало ясно, что он в Петербурге. Бенкендорф обратился к нему со следующими словами:
"Любезный Корнилович! Государь император (Николай Павлович), зная ваш ум, ваши обширные познания и вашу горячую любовь к общественному благу, пожелал предоставить вам возможность быть полезным отечеству. Его величеству благоугодно, чтобы вы излагали на бумаге ваши мнения, по каким вы найдете нужным предметам государственного благоустройства. Записки ваши вы будете передавать мне для представления его величеству".
Потом просил его назначить, что ему нужно для исполнения воли государя. На него был тогда же наложен завет, - не пытаться даже входить с кем бы то ни было в какие либо сношения, ни даже в разговоры со сторожем, который назначен служить ему.
Кроме того, вся домашняя обстановка его была сформирована по его указанию, но с самой внимательной предусмотрительностью. У него со временем составилась порядочная библиотека и все что нужно даже для прихотливого человека, чего он, по своему ограниченному состоянию, не мог иметь на собственные средства.
Легко понять с каким рвением и с какой горячностью принялся он за любимые свои занятия. Пишущему эти строки Корнилович показывал на Царских Колодцах все рукописные копии мнений, переданных им Бенкендорфу.
Многие из работ Корниловича обращали особенное внимание государя императора, что видно из сохранившихся у него собственноручных записок Бенкендорфа, которыми он объявляет "каторжному Корниловичу благоволенье его величества" за какую-нибудь работу.
Корнилович отзывался всегда с особенною признательностью о внимании к нему А. X. Бенкендорфа.
По прошествии почти пятилетней жизни в казематах, Корнилович был доставлен в Тифлис и зачислен в Ширванский пехотный полк, расположенный на Царских колодцах, где тогда стояла Донская № 3-го батарея (артиллерии), в которой служил пишущий эти строки.
Корниловича сначала поставили в ряд с солдатами и поместили в обитую казарму, но когда вскоре было получено письмо на имя Корниловича от Бенкендорфа и за печатью III-го отделения канцелярии его величества, тогда уже дали ему свободу поместиться на вольной квартире, в одном из домов поселенной женатой роты того же полка.
Товарищем его по квартире был, тоже декабрист, князь Валериан Михайлович Голицын. Корнилович прожил недолго; он умер в Грузии, от горячки, в сентябре 1833 года (известны письма Корниловича от 1834 года).
В числе прочих, письмо матери Розалии Ивановне Корнилович (пер. с польского) 31 июля 1834 г.
"Завтра рано утром, дорогая матушка, полк, в котором я нахожусь выступает в поход в горы Дагестана. Прошу тебя о милостивом материнском благословении. Если господь бог поможет, то поход этот даст мне возможность вырваться из этого положения. Я еще в конце этого года, а может быть, в начале будущего года, буду иметь счастье поцеловать твои ручки.
Не беспокойся обо мне, матушка. Господь, снисходя к твоим молитвам, милостив ко мне. Командующий полком делает для меня все, что может. Его жена старается всевозможными способами заменить мне тебя, говорит мне при всяком случае, чтобы я был в их доме как свой.
Как только будет представляться возможность, буду тебя уведомлять о себе. Целую твои ручки и, прося о благословении, остаюсь преданным тебе сыном. Александр)".
Примечание. Штабс-капитан гвардейского генерального штаба Александр Осипович Корнилович был членом "Южного тайного общества" и делегатом этого общества к "Северному". Изданный Корниловичем в 1824 г. исторический сборник: "Русская Старина" посвящен XVII и XVIII и переиздавался с тех пор трижды.
Письмо Александра Осиповича Корниловича Императору Николаю I
июль 1826 года
Всемилостивейший Государь!
Никогда не осмелился бы я утруждать собою Ваше Императорское Величество, если б участь престарелой матери, лишавшей себя последнего для доставления мне приличного воспитания, если б участь незамужней сестры, основывающей на мне все свои надежды, не были сопряжены с моею Судьбой.
Девять лет имел я счастье служить покойному брату Вашему, и сопровождаемый одобрением Начальства, всегда утешал себя приятным удостоверением, что верно исполнял свой долг.
Последние три года преподавал я в училищах Колонновожатых и топографов и поставлял себе правилом при всяком случае утверждать их в чувствах и обязанностях верноподданичества.
Живучи здесь с 1820 года, посвятив себя исключительно наукам, я издавна знаком с Рылеевым, Бестужевыми, Муравьевыми, Кн. Трубецким, но никогда не говорили они мне ни о чем политическом, ибо знали мой умеренный образ мыслей, и что я всегда рачительно избегал этого.
Несчастный случай свел меня в мае прошлого года в Киеве с двумя братьями Муравьевыми-Апостолами: после долгих увещаний склонили они меня войти в Общество, которое, как мне первоначально было сказано, имело целью ограничение власти наследника Императора Александра.
Я имел слабость согласиться, но ехав в то время к матери, занятый мыслью о свидании, и полагая, что они не принудят меня ни к чему противному своей совести, не заботился знать более и почти забыл о существовании Общества.
Через семь месяцев, на возвратном пути моем, в Василькове, узнал я все, о чем после объявил Комитету. Сия пагубная для меня Васильковская беседа сделала меня преступником. Мне надлежало или немедленно открыть узнанное и сделаться орудием погибели множества людей, с некоторыми из них я был тесно связан прежде, нежели имел понятие об их замыслах, или молчать и пристать к мерам, о которых одна мысль приводит меня в ужас.
Я решился на последнее, твердо положив, однако ж, предупреждать преступления.
27-го ноября выехал я из Василькова; 28-го в Киеве известился о кончине Государя, и поспешил сюда, в надежде найти здесь Великого Князя Константина Павловича, и, не открывая Его Высочеству об обществе, предварить его стороною о грозящей Ему опасности. Преступление должно было совершиться в мае; я полагал, что буду иметь время, но обстоятельства приняли другой оборот.
Я узнал от Рылеева накануне 14 декабря о замышляемом ими предприятии, и, видя, что невозможно его отклонить от сего, взял с него слово, что ничего не будет предпринято против особы Вашего Величества, ни кого-либо из Императорской фамилии.
Остальное Вашему Величеству известно. Представ пред Вас, я намерен был открыть все; но осмелюсь ли признаться? Ваши угрозы меня остановили; не размыслив, сколько гнев Ваш был справедлив, и безрассудно опасаясь, чтоб не приписали малодушию или боязни то, что внушала меня обязанность, я молчал. Но голос совести вскоре пробудился, и первое показание мое Комитету, в котором я излил все сокровенное в душе моей, служит тому доказательством.
Мог ли я упорствовать после заботливости, какую Ваше Величество показываете о нас, уже уличенных в преступлении?
Всемилостивейший Государь! Я поместил все сии обстоятельства не для оправдания себя, не для уменьшения своей вины. Цель моя была представить только Вашему Величеству, что я не был вольнодумцем, что я никого не отвращал от обязанностей верноподданного, что предпочитая всему мирные ученые занятия, я всегда до этого удалялся от всего похожего на возмутительство, и если по слабости характера сделался преступником, то не укоренился в преступлении.
Впрочем, знаю великость оного, и не смел бы произнести ни слова, если б состояние моего семейства не принуждало меня припасть к священным стопам Вашего Величества.
Отец мой, бывший членом Могилевской таможни с лишком 10 лет, оставил семье своей в наследство почтенную бедность. Небольшое приданное моей матери, после раздела, учиненного ею между замужними сестрами и старшим братом, едва достаточно для ее прокормления. Я так был счастлив, что доселе учеными своими трудами способствовал к улучшению ее участи.
Государь! Излейте на меня весь гнев свой; подвергните меня всей строгости законов - я этого достоин; но не лишайте счастья, не затрудняйте мне средств доставлять безбедное содержание престарелой родительнице.
Осчастливьте семейство, всегда отличавшееся преданностью к властям, и доставьте мне возможность доказать, что если я мог на время изменить чувству верности, то не способен к неблагодарности. С покорностью перенося судьбу, которая мне готовится, я не перестану благословлять Высокую руку, достойно меня наказующую.
Вашего Императорского Величества
верноподданный,
Александр Корнилович