Продолжаю начатый историями фотографа Елены Афониной и станичника Юрия Орлянского цикл монологов русских жителей Чечни. На сей раз поделюсь рассказом Нины Крымовой, жительницы станицы Наурской. Напоминаю, что сокращенная версия монологов опубликована порталом «Такие дела».
*
Мне 68 лет, и я ни грамма не жалею, что не уехала из Чечни. Когда война началась, свекруху парализовало. Нельзя было ее бросить, а продать дом – значит, отдать даром. Муж сказал: «Не хочу на старости без угла остаться. Давай сидеть здесь».
С чеченцами у нас никогда конфликтов не случалось. Наши наурские – очень добродушные люди. Не было боевиков, только налетные. Тишина и покой. Дружно жили, дружно живем. И поздороваемся, и обнимемся. На ихнюю Пасху они несут подарки мне, наша Пасха – я им несу. И в войну были в хороших отношениях. Плохого слова не скажу за них.
В 90-х люди начали уезжать. Обижали русского Ивана. Некоторых порезали, даже до смерти. Живоглазовых, мужа и жену. Подкуйко старушку дети утром обнаружили.
В 1999 году в Мекенской сорок с лишним человек один поубивал. Чеченец, здесь жил. Заходил и всех, кто был дома, расстреливал. Я в торговле работала, он товар нам привозил. Вместе ездили на закупки в Грозный. Что с ним случилось? Такой парень хороший. На нервной почве, может, с головой что стало. Его на площади казнили. Чеченцы собрались. Оставшихся русских звали – приходите, будем расправляться. Я не пошла. Как казнили – не знаю и знать не хочу. Но мужик был неплохой.
Во вторую войну наши войска стояли на Капустином хуторе, за Неволькой. Оттуда снаряды летели. Но они никому не вредили. Даже не знаю, что за снаряды такие. Свекруху кормишь, а она – помидорчика хочу. Выйдешь в огород сорвать, а пули летят. Муж: «Куда пошла, попадет – и все!» А я: «Чего переживаешь. Она, видать, в другую сторону летит». Ночью невозможно было спать – стрельба. Страшно было, убегали в подвал. А так ничо. Вокзал немного побили, маслосырзавод, тюрьма разбежалась вся. Самые нехорошие там сидели, говорят. Со времен СССР. Выскочили в фуфайках, шапках черных.
Сидели мы в нашем доме на улице Джона Рида. Мимо Невольки, что ли, проезжал этот коммунист. Я точно не знаю. За квартиру было тревожно. Муж говорит: «Я не пойду, еще какой боевик схватит». А я ему – «Сиди дома, я сама, а то не дай Бог чего будет, не найду тебя». Переживала бы за него, если б он пошел. Он тоже переживал за меня, и сказал: «Быстрее. Одна нога здесь, другая там».
Наур почти опустел. В октябре месяце свекрухе стало плохо. У нас неурожай был, и я отправилась на пароме через Терек в деревню купить луку. Не дай Бог, помрет, надо поминать. Гляжу – а туда уже многие наши переехали.
Боевики были у нас в селе, в здании милиции. Слышали, что если сегодня не уйдут, будут Наур бомбить. Я мужу говорю – давай, Саш, мать на тележку посадим, матрас постелим и повезем в лес. А свекруха в ответ – вы, молодые, езжайте, а я останусь. Долго это не продлится. Живая буду – хорошо. А умру – моя, значит, смерть. Так никуда и не поехали. Потом Оюбов, председатель райисполкома, сказал: «Не переживай, Нина. Мы договорились, ушли боевики».
Войска, когда входили, шороху навели. Сзади кухни БТР стоял и пулял. Двоих в этот день убило. Чеченочка молодая, еще замужем не была, и парень. В живот ему попало, что ли.
Сейчас 650 человек осталось русских тут. Когда все устаканилось, говорили, что 1200. Все меньше и меньше становится. Многие умирают. Мы одни, старики, и остались. В советское время нормально жили. Я работала в торговле, муж – экскаваторщиком. А сейчас куда идти? Молодежь остается, только если есть работа. А она тут в милиции, воинской части и больнице. Вот и все спасение. Колхозов нет, все выкуплено. У кого свой магазин, хорошо имеют. Нанимают людей, а платят мало. У меня один сын работает, другой дома сидит.
Много желающих продать дом, но покупают только на материнский капитал. Значит, если миллион двести заплатили, это большое дело.
На месте нынешнего храма была церковь. Деревянная, небольшая. Коммунисты ее разобрали, иконы растащили. Но у бабушки сохранилась одна. Мы потом собрали всем Науром деньги и ее реставрировали. Когда открывали новый храм, приехал Кадыров. Подошел к этой иконе. Вот, говорит, кого мы ждем. Исуса Христа. Как и вы.