Ну, вы же понимаете, говорит Понеделла, вы же не сердитесь на сон, если он страшный, и даже если просыпаетесь среди ночи с криком, тоже не сердитесь. Вы же понимаете, что они не виноваты, сны, что они такие вот, страшные. Так почему вы на этого – показывает на меня – ополчились, он виноват, что ли, что показывает всякую жуть – не виноват он, что таким уродился. А вы его гоняете, ну что вы его гоняете, ну что с вами будет, если он зайдет к вам на час-другой, ну ненадолго же, на час-другой, за час-другой ничего не случится. Это если его надолго пускать, то да, а за час-другой ничего не будет...
.
Я вхожу в дом, кланяюсь хозяевам, которые подают мне чайку чаша – здесь живут люди, которые говорят чайку, а не чашку и чаша, а не чая. Я сердечно благодарю и предлагаю взамен очень изысканное блюдо – радость от затишья после боя, попробуйте, вы такого еще не испытывали.
.
Ну, вы же понимаете, говорит Понеделла, вы же все понимаете, что вы натворили, вон уже была стычка в старом квартале, и еще будут стычки, и люди покидают свои дома, потому что не могут туда вернуться, потому что их там убьют, потому что они называют настенные часы времяворотом, или окно называют стеклосветом. Вы же понимаете, что не сегодня-завтра весь город набросится на самого себя и растерзает самого себя, и здесь уже ничего не будет, ничего, совсем ничего, вы понимаете? Ну, вы же все понимаете, мы дали вам шанс, и не один, мы что могли, для вас сделали, а вы... вы... ну я понимаю, что вы не виноваты ни в чем, но вы понимаете, вы же сами все понимаете, да?
.
Оказывается, таять страшно – я говорю «Таять», потому что я боюсь слова умирать, и еще я говорю таять, потому что про меня нельзя сказать – умираю, сны не умирают, наваждения не умирают, они тают, когда их никто не смотрит. Я думаю, сколько сон может продержаться без тех, кто его смотрит. Наверное, так же чувствует себя человек, которого оставили без сна, и он считает, сколько может продержаться без сна. Думаю, где можно найти человека, который остался без сна, чтобы ему присниться, я осторожно, я тихонечко, я не помешаю, я совсем ненадолго.
Понимаю, что по всем гласным и негласным правилам я должен раствориться, исчезнуть, не быть. Потому что плохой сон должен пожертвовать собой, и тогда в городе все станет хорошо, и про плохой сон будут говорить с уважением, вот он какой, пожертвовал собой, чтобы спасти всех нас. И у читателя останется легкая грусть об исчезнувшем сне, а так ему все понравится. Только я наверное все-таки очень плохой сон, потому что я не хочу таять, я возвращаюсь в город, когда спускается ночь, я осторожно касаюсь сознания спящих – бережно-бережно, чтобы не ранить, и тут же понимаю, что так не получится, что легчайшее касание чужого разума тут же взбаламутит этот разум так, что люди набросятся друг на друга, как дикие звери.
.
Понеделла смотрит на меня, еще пытается отстраниться сквозь сон, нет, нет, нет, не надо, не надо, не надо – я тоже пытаюсь отстраниться, и не могу, понимаю, что мы связаны намертво, я, и весь этот город, обреченный уничтожить самого себя. Я соприкасаюсь с человеческим разумом, и...
...что-то происходит, я не могу понять, что именно, почему люди с благодарностью кивают мне, просят показать еще и еще, как хорошо, вот в кои-то веки приятный сон, а то все тревоги, тревоги во сне какие-то, то ключ во сне потеряешь, даром, что никакого ключа у меня нет, то сам станешь ключом, и потеряешься, а тут в кои-то веки приятный сон. Я пытаюсь посмотреть на себя со стороны – у меня не получается, сны не могут смотреть на себя со стороны. Я терпеливо жду, когда кто-нибудь проснется, - просыпается Зим, потягивается на постели, осторожно, чтобы не разбудить Апрелю, выбирается из кровати. Я спрашиваю Зима, что он видел, Зим благодарно кивает, вообще здорово, а я и не знал, что ты так можешь, сразу бы так, красиво так, город весь как будто наполовину рассыпался, и светится в темноте, - а чего ж ты сразу такое не показывал, я бы и не гонял тебя тогда...
.
Я теперь уважаемый сон, и почетный гражданин города. Меня наперебой приглашают в дома, подают мне чайки и кофки, на меня смотрят, мной восхищаются. Я даже стал председателем местного совета снов. И я хочу забыть себя давнишнего, как страшный сон, да я и был страшный сон. Но нет-нет да и проклюнется какое-то смутное воспоминание, а что это было вообще, - город, разделенный на тех, кто говорит кофе и тех, кто говорит кофка, и надо ненавидеть друг друга, а потом почему-то надо прятаться под землей, потому что на земле что-то страшное, а потом все стало так красиво – полурассыпавшийся город светится в темноте. Иногда у меня получается отогнать воспоминание, иногда нет...
Должно быть, страшным снам тоже снятся страшные сны...