ЧАСТЬ I: МУДРЕЦ И ВОИН, СВЯЩЕННИК И СУДЬЯ
Глава 1: Один день Мудреца Коннора
Мудрец просыпается до зари. Так говорит Вольная Книга, да и в Цепной так сказано. Коннор Кроган, Священник Возмездия и один из двенадцати членов Коллегии мудрецов-священников, конечно, читал цепную книгу… выборочно. Прочитать этот тяжеловесный талмуд было под силу, вероятно, только таким книгочеям, как Мудрец Айзек, Священник Священного свода. Это если говорить о простых людях, конечно. Хотя Мудрецы – не простые люди, как и Судьи. Когда б-х призывает тебя, и ты отвечаешь на призыв, ты жертвуешь многим, но многое и приобретаешь. Прямо скажем, приобретаешь намного больше.
Коннору не надо было смотреть на часы, чтобы знать, который час. Было семьдесят пять минут четвертой ночной стражи. До восхода солнца оставалось двести двадцать минут, но это не важно. С восходом только женщины и дети просыпаются. Мужчины встают до восхода, а Мудрецы и Судьи – и того раньше.
Коннор встал с постели. Кэтрин недовольно пошевелилась и затихла, уткнувшись в подушку. Коннор натянул нижнюю одежду, скрывшую его наготу, и опустился на колени у окна. Его молитва была короткой и емкой – он сказал б-ху все, что мог и должен был ему сказать. А потом поднял глаза к небу, в поисках знамения.
Знамение словно того и ожидало – блуждающая звезда двигалась с севера на юг. Одна половина разума Коннора знала, что блуждающие звезды – это космические аппараты, еще не сошедшие с орбиты. Для другой это было знамение.
Иногда, поднимая глаза, он не видел знамения, и приходилось ждать. И молиться, вымаливая прощение у б-ха. Но не сегодня.
Коннор вознес благодарность б-ху и пошел в душ. Омовение было столь же необходимо, как и молитва. Тщательно смыв с себя грех ночи, Коннор вытерся чистым полотном, и, отправив его вместе с нижней одеждой, в стиральную машину, одел новое и чистое белье, которое благословил с вечера. В этом белье он вновь подошел к окну, и попросил б-ха дать благословение его рукам, ногам и языку. Шрамы отозвались короткой болью. Благословение он получил.
Иногда боли не было – и приходилось, помолившись, бередить старые раны. Иногда болело не все. Тогда на помощь тоже приходил мизерикорд[1]. Но о таких случаях Коннор должен был уведомить Пророка. А ему самому о подобном докладывали его подчиненные, а им – их подчиненные, все, кто имел стигмацию. Если боли не было в ноге – такому человеку не было благословения на любую дорогу, кроме пути на службу и со службы. Если болью не отзывалась рука – нельзя было предпринимать никаких действий, ни благословений, ни проклятий. Если же не болело под языком – запрещалась любая проповедь, любое обращение.
Если же боли не было в двух или всех трех местах – Мудрец мог делать все… но лишь в пределах собственного дома. И следующую ночь провести в посте и молитве. Он был нечист до получения уверенного знамения.
Порою боль задерживалась надолго. Это тоже было предзнаменование. Боль предсказывала или дальний путь, или деяние, или проповедь. Предсказывала точно – даже если бы Коннор сомневался, точность этих предсказаний была сама по себе indicium.
Отведав боли, Коннор отправился к Благому коннектору. Благословив день, он посмотрел входящие сообщения и новости за ночь. Ничего существенного, вернее, ничего из того, чего он не знал. Народ все никак не отойдет от триумфа, да и присутствие у городских стен сразу двух легионов спокойствия не добавляет. Но первые дни тяжелее. Самым одичавшим на Иаредском фронте Сыны Возмездия уже немного объяснили, что их непотребное поведение, на которое не обращали внимания, когда они несли слово Истины язычникам, перед лицом того, кто говорил с б-хом неприемлемо. С ними обошлись мягко, герои все-таки. Повесили только одного, но тот был бесноватым. Неудивительно – где война, там бесы.
«Ваша Праведность, я не чувствую стигмата на ноге!», так, кто это у нас? Аколит[2] Джулия Хендрикссон… Коннор нахмурился, пытаясь вспомнить, что это за Джулия. И почему она докладывает ему, а не клерку, к которому приписана… ах, Джулия, да. Стажер, но перспективный, память у нее хорошая. Клерика ей пока не определили, не было Церемонии (да просто сам Коннор еще не решил, к кому ее пристроить), вот она и дергает самого Мудреца.
«Джулия, б-х все равно благословил Вам послушание в архиве, - быстро набрал Коннор. – Так что не обращайте внимания. Возможно, Вы куда-то отлучались вчера во время служб?»
Ответ чуть замедлил:
«Прошу простить меня, Ваша Праведность. Я чуть задержалась на обеде. Но я читала Приложение к Вольной книге…»
Коннор улыбнулся. Вот так всегда. Тот, кто приходил в огне, замечал все. Даже такие мелочи.
«Не стану сильно карать Вас за это, - написал он. – Но сегодня обед для Вас не благословляется. И подержите вечером пост до начала второй стражи – с молитвой. Да благословит б-х день Ваш».
С этой молодежью столько проблем… Хотя сам Коннор был не стар – ему было только сорок пять. Мать говорила, что зачала его в ночь милениума. Судя по дате его рождения – либо на пару недель раньше, либо он родился чуть недоношенным. Впрочем, это не важно.
Коннор благословил Благой коннектор на сон, и вернулся в спальню. Разбудил поцелуем жену, после чего, обувшись в домашние боты и набросив на плечи сагум на меху (домашний, потому мех был синтетическим), вышел во двор. Ночью шел снег, но ночной раб уже все-все прочистил, оставив на плитах полоски от лопаты. Коннор прошел в сестринский дом, благословив вход, как до того благословил вход Семейного дома. Поднялся в сестринскую спальню, где на большой кровати спали еще две жены. Джин и Тара спали в обнимку, прижавшись друг к другу. Коннор благословил их, и разбудил поцелуем.
Потом оставил их на уединенную молитву, и вновь спустился вниз, но не вернулся в Семейный дом, а вошел в главный дом, пройдя его насквозь, и вышел в атриум. Там он подошел к священному имплювию. Омыв холодной, как Арктика, водой уши, веки, ноздри и губы (чтобы зло не входило и не исходило), он вернулся в Главный дом, где его уже ждали рабы.
Коннор благословил их всех; после этого началось его ежедневное путешествие. Сначала санитарий, взявший пробы и пункции, подтверждающие, что никаких облучений, заражений и отравлений за десять ночных часов с Коннором не случилось. Потом капсарий (температура, давление, пульс, ЭКГ, ЭЭГ). Коннора все это немного раздражало, поскольку откровение говорило, что он здоров. Но так предписывали Урим и Туммим, и ослушаться нельзя было даже Пророку, не то, что Мудрецу. Потом ятралипт – две инъекции, повышавшие его иммунитет и улучшавшие физические кондиции. Потом тонзор, быстро выровнявший контур бороды, волос и бровей и убравший лишние волоски. Затем две орнатриксии, приготовившие его обеденную одежду.
Его жены уже ждали Коннора в триклинии. Когда Коннор вошел, рабыни-маммии (их ласково называли мамушками) привели детей – троих сыновей и дочь, включая малыша Кэвина, которого недавно отняли от груди. Дети подошли к отцу для благословения, точнее, подошли Коннор-младший и Кэти-младшая. Сорванец Джефф подбежал, Кэвина поднесли. Коннор благословил всех, и даже хорька, которого притащила Кэти, несмотря на запрет. Увидев хорька, Коннор строго зыркнул на маммушку Кэти. Та побледнела.
Мудрец наклонился к дочери, и тихо спросил:
- Кэти, милая, ты ведь любишь свою мамушку Эсфирь?
- Люблю, - подтвердила Кэт. Впрочем, Коннор в откровении узнал, что из его детей только Джеффри не любит свою мамушку, и то, потому, что та его постоянно одергивает.
- Мне очень жаль, милая, - сказал Коннор уже громче, - но твоя маммия проведет день без еды. И только лишь потому, что ты притащила своего дружка в обеденный зал, где животным не место, так говорит Туммим.
Кэти расстроилась:
- Папочка, но я лишь хотела, чтобы ты его благословил!
- Разве я вечером не заходил благословить ваших зверушек? – спросил Коннор. Кэт виновато потупилась:
- Прости, папочка! Давай лучше я не буду кушать, а Эсфирь поест?
Коннор посмотрел в светлые, как у Джин, глаза дочери и сказал, улыбнувшись:
- «Ибо нет больше любви, чем у того, кто жертвует собой ради ближнего», - вообще говоря, цитировать дома Цепную книгу не стоило, а в Вольной книге эта фраза была в изложении похожем, но несколько ином. Но Коннор счел нужным привести оригинал. – Доченька, давай же помолимся б-ху, может, он и простит Эсфирь.
Он склонил голову и коснулся лба дочери своим лбом. Кэт и Тара родили ему по два мальчика (старший сын Кэт, Дункан, был курсантом военного колледжа Судьи Гидеона, и на семейных завтраках бывал лишь в Благой день и по праздникам). А Джина – пока только дочь.
- Б-же, - зашептал он, - кто приходит к нам в пламени, прости прегрешение моей дочери, ради великодушия сердца ее. Говори, Кэт, б-х слышит тебя.
- Б-же, миленький, - сказала Кэт, – не сердись, пожалуйста, на папу, мам, братьев, Эсфирь и Долли. Я хотела, чтобы папочка благословил Долли еще раз, ведь он говорит с тобой, и ты даешь ему силу. Прости нас, б-женька.
Коннор бросил быстрый взгляд в окно. Он не думал, что увидит знамение, но произошло нечто другое – вместо блуждающей, он увидел падающую звезду. Такое знамение было еще благоприятнее – падающая звезда означала прощение тысячи грехов. Такого количества не было ни у крошки Кэт, ни даже у ее маммушки Эсфирь. Та, конечно, была рабыней, но Мудрецы к себе в дом пропащих не брали, тем паче в дуэньи.
- Милая, - сказал Коннор, отстраняясь, - б-х принял твою молитву. Эсфирь, унесите хорька. Вы поедите после общей трапезы рабов. Прочитайте сорок рабских молитв, и можете принимать пищу, как обычно.
* * *
Переодевшись после трапезы, Коннор вышел в вестибулум. Раб-вестибуларий ждал его с выходным сагумом на волчьем меху.
- Чего стоишь, как статуя? – спросил его Коннор. – Что, колесницу уже подали?
- Нет, господин, - потупился раб. Он был молод, и рабом стал недавно. Коннор даже приказал следить за ним – у новопринятых рабов случались рецидивы порочного самосознания. Но пока ничего подобного не было: Хэмпфри (так звали раба) служил, молился, агрессии не проявлял и даже не ходил задумчивым, словно силясь что-то вспомнить. У молодых рабов такое бывало сплошь и рядом, особенно, если с ним работал не очень профессиональный огласитель.
Огласителей надо было много, по крайней мере, когда легионы наступали, и пленные шли непрерывным потоком. Кормить пленных, ожидающих оглашения, было накладно. Но дар давался немногим. Так говорил Пророк, лично обучающий каждого из огласителей.
Коннор вздохнул:
- Повесь п… сагум на манекен и сядь. Благословляю тебя отдохнуть девять минут из этой стражи.
- Благодарю, господин, - ответил раб, вешая сагум на манекен. Обратной стороной оглашения было падение айкью, об этом знали все, но никто не говорил. Приходилось мириться с этим неизбежным злом.
«Как мы изменились, - думал Коннор, - как быстро вошли в нашу жизнь новые слова, новые реалии. Вот сагум – еще десять лет назад я назвал бы его плащом или паркой. Вестибулум был бы прихожей. А колесница – разве же это колесница?»
Тем временем, на его наручный праведный коммуникатор пришло сообщение о том, что вышеозначенная колесница проехала через пост района. Коннор встал и сделал знак рабу. Раб вскочил, как ужаленный, и бросился к манекену…
- Благословляю тебя не спешить, - сказал Коннор, придавая голосу спокойную степенность. – Не то в сагуме запутаешься, и упадешь.
Раб тут же замедлился. «Интересно, все-таки, как это действует?» - рассеяно подумал Коннор. У Пророка на этот случай было объяснение – благодать б-ха, присутствующая повсеместно, заставляет рабов повиноваться господам. Это объяснение устраивало Мудрого Священника Коннора, но ничуть не устраивало Коннора Крогана, агента отдела КСО ФБР. Правда, ФБР уже десять лет, как не существует. Но…
Коннор отвлекся от этих мыслей, сочтя их еретическими. Привратник – янитор, вольноотпущенник Коннора, распахнул дверь, впуская морозный воздух. Сагум на привратнике был застегнут, капюшон надвинут на лысую голову.
«Значит, на улице холодно», - подумал Коннор. Раб запахнул на нем сагум; застегнулся Коннор сам, но капюшон надевать не стал – до колесницы он и так дойдет.
- Будь благословен, - сказал он вестибулларию. Потом добавил привратнику: - Б-х благословит твой день. Иди грейся. До моего возвращения ворота пусть будут закрыты.
Это значило, что жены останутся дома. Кэт и Тара числились матронами, и могли выходить в присутствии одного-двух рабов; Джина пока была конкумбиной, и выходить могла либо с мужем, либо с одной из сестер-жен. Джина мечтала о мальчике, и немного достала своим нытьем Кэт и Тару. Говорить об этом Коннору напрямую она боялась, конечно, но Кэтрин и Тара ему уже сообщили и не раз. Однако, знамения не было ни для одной из жен, и Коннор только отшучивался.
У крыльца его ждала колесница. У Коннора была одна из самых лучших колесниц, с упряжкой двести двадцать лошадей. Этот табун прятался под длинным капотом, по бокам которого были крылья. Такие же крылья обрамляли длинный багажник и создавали крышу над пассажирской кабиной. Кучер-клирик смиренно дожидался благословения. Коннор благословил и его, и его машину. Язык болел, и, кажется, боль становилась сильнее. В колеснице Коннор даже проверил праведный коммуникатор – никаких выступлений не намечалось. Что за ерунда? Он даже лекции сегодня не проводил. Чего ж язык так разболелся?
В кабине Коннору, обычно, удавалось немного подремать; но в этот раз покалывание под языком не дало ему и глаз сомкнуть. Он смотрел в окно – мимо проносились сначала инсулы граждан, потом бараки рабов, промелькнула казарма Сынов Отмщения – параллельной светской структуры полиции. Колесница забрала вправо, чтобы выбрать более пологий подъем, хотя с двести двадцатью лошадями могла взобраться на любую гору, а сочлененный кузов и уникальная ходовая часть придавали машине потрясающую для ее размеров поворотливость и проходимость.
Народу на улицах было немного; час еще ранний, и семейства только собирали на работу своих мужей (жены, если работали, то дома). В основном, попадались рабы-чистильщики, убиравшие снег, да патрули сынов Отмщения. Один раз им встретился конный патруль сынов Возмездия – при виде колесницы Мудреца лошади поджали конечности и легли, а всадники соскочили на землю и вытянулись по стойке смирно. Коннор через окно благословил патрульных.
На площади Согласия народу было чуть больше. Тянулись к лавкам рынка рабыни, вольноотпущенницы и небогатые матроны. Рынок площади согласия был дешев, здесь продавались продукты питания, в основном, из автоматов, за которыми присматривали рабы – маркетуарии. Коннор усмехнулся, вспомнив, что Пророк Вашингтон особую нелюбовь питал к продавцам-консультантам, и мало кто из них избежал рабского стигмата. Но в нескольких лавках торговали и люди – в основном, рабы местных фермеров. Хотя встречались уже и свободные торговцы.
«Вашингтон бы этого не допустил никогда», - думал Коннор. – «Свободный человек не должен торговать, так в Урим написано…»
Правда, в Туммим было добавлено – не должен, но может, если ему некому передать эту заботу. Не у всех были рабы. У тех, кто живет в инсулах, не было, например.
За площадью Согласия начинался подъем на крепостной холм. Вдоль него стояли инсулы побогаче – здесь жили многочисленные клирики и аколиты Коллегий, офиссеры и сержанты легий. Их инсулы не выходили прямо на дорогу, а стояли чуть в отдалении, среди небольших двориков с детскими площадками, спорткомплексами и фонтанами. Здесь уже царило оживление – выезжали колесницы клериков и оффисеров повлиятельнее, а те, кто не поднялся высоко по карьерной лестнице, спешили к остановке курсуса (тридцать лет назад их называли электробусами).
Один из курсусов как раз загружался на остановке. Он был новенький, недавно сошедший с конвейера в городе, который ныне назывался Новый Вифлеем, но Коннор еще помнил, как он носил имя Денвер. Женщины – пассажиры занимали второй этаж, мужчины располагались на первом. Сидеть могли только высшие чиновники, а аколит мог сесть лишь если было свободное место. Сержанты ездили стоя. А рабов вообще не пускали в курсус публикус, для них существовал курсус негри, из числа старых автобусов с бензиновым или дизельным двигателем.
- Вам к главному входу? – спросил кучер, как он делал это ежедневно, - или как обычно?
- Благословляю к служебному, - сказал Коннор.
- Благословенно Царство, - ответил кучер, сворачивая сразу же за высокими крепостными воротами. На передней панели пискнуло что-то – их пропустил приемник-регистратор.
«И Пророк получил знамение, что его Мудрец-священник въехал в Аркс Каптис», - подумал Коннор. Большинство знамений в Царстве Праведных обеспечивала электроника. Большинство, но не все.
И снова за окном промелькнули казармы – пустые казармы Легионов Праведности и занятые – Сынов Гнева. Машина резко повернула на небольшой площади у стены, где в центре круга была позиция крупнокалиберного миномета, и вновь стала подниматься по узкому проезду между казармами. Навстречу попался еще один конный патруль – приближался квартал, занимаемый его Коллегией.
* * *
Отдав свой сагум вестибуларию коллегии – не рабу, а молодому, даже юному аколиту, не старше пятнадцати, видимо, сильно гордившемуся своими погонами и красивой, но неудобной тогой птретекста, Коннор взлетел по довольно крутой запасной лестнице, игнорируя лифт, хотя тот существовал, по сути, для него и некоторых его посетителей, чьи визиты Коннор не хотел бы афишировать. В свой кабинет он вошел через маленькую тыльную приемную, примыкавшую к оружейной, где хранилось и его Особое оружие. Он благословил четверых Сынов Возмездия, стоявших на страже – два при входе, еще два – у кордегардии, и аколита-либрарию, смешливую девочку с толикой ирландской крови, и, наконец, оказался в своем кабинете. Едва он ступил под его своды, в алтаре в углу вспыхнуло Праведное пламя. Язык, поутихший во время поездки, вновь кольнуло.
Опустившись на колени перед чашей, заполненной огнем, Коннор обратился к б-ху с горячей молитвой.
- Б-же, вот, я приступаю к труду. Благослови его, дай ему свершиться, не ради меня, но для твоей славы. Пусть ноги мои несут меня по дороге, намеченной тобой, без преткновения. Пусть руки мои творят деяния во славу твою. Пусть язык мой глаголет угодное тебе.
Коннор едва сдержался, чтобы не охнуть – основание языка свело, будто кто-то пытался его вырвать. Придется выступать перед большой аудиторией? – подумал он, и продолжил:
- Освяти светом своим душу мою для служения тебе, очисти тайные глубины моего сердца и на полни его священным огнем твоей любви и твоего праведного возмездия; укрепи разум мой чистотой своего пламени. Сделай глаза мои зоркими, дабы видели они ясно и тайное, и сокрытое… - глаз слегка кольнуло, но не сильно, Коннор даже сказал бы – мягко. Такое бывало, когда ему доводилось встречаться с кем-то важным. Так было, когда он впервые увидел будущего Пророка Сэма, когда присутствовал на рукоположении Первовластителя Зенона, которого потом сам удостоил поражающего удара своего потаенного оружия за ересь…
- Очисти слух мой, дабы ясно слышать мне слово Истины и слова лживые, и четко отличать одно от другого, - Коннор скривился. Полное впечатление, что дед Аластор, давно упокоившийся на тихом кладбище в Нью Гемпшире, восстал из могилы, чтобы надрать внуку уши. Он сделал с ним такое один раз, когда этот старый матерщинник услышал, как внук назвал их кошку сукой. С тех пор Коннор избегал нецензурных слов.
«Что же мне предстоит видеть, слышать… обонять?»
- И даруй остроту моему обонянию, чтобы не утаился от меня запах греховной гнили, - нет, нос не заболел. Коннор выдохнул с облегчением – значит, дело не в ереси. Ему почудился легкий запах машинного масла и чего-то кислого, как дымный порох, которым когда-то набивали охотничьи патроны с дробью.
- Даруй же мне силу и крепость, разум и рассуждение, твердость духа и мягкость сердца, дай мне справедливость и милосердие, да сотворю я суд свой праведным перед тобой, да проведу я служение в чистоте и покорности твоей воле. Я же все то, что ты даруешь мне, возложу в жертву тебе, и да будет воля твоя в Царстве Праведных и землях язычников, аминь.
Далее следовало постоять на коленях несколько минут – была вероятность, что б-х ответит на молитву знамением, хотя, в отличие от утреннего и вечернего служения, такое случалось крайне редко. Коннор стоял молча, глядя на чашу, наполненную огнем, словно водой, льющейся сверху. Огонь наполнял чашу, и, казалось, вот-вот польется через край.
Так и случилось! Пламя, как вода, хлестнуло через бортик, падая на пол. Изумленный, но не напуганный, Коннор опустил глаза, и увидел, что на полу вместо ковра – крохотная столица. Домусы, похожие на маленькие крепости. Между ними – кронверки-фортусы. Потом инсулы, рабские бараки, казармы и вновь инсулы, жмущиеся к стене. А за стеной – казармы и парки, административные здания и храмы Аркс Каптиса, увенчанные огромным храмом Явившегося в пламени…
Текучее пламя обрушилось на город огромным кругом. Огненные капли ударили по крохотным домусам, заставляя их вспыхивать, перебросились на внешний круг инсул, лизали стены фортусов… Коннор сел на пятки и смотрел на устрашающее видение. Пламя распространялось быстро, но лишь внутрь круга. Оно охватило стены, оно текло по ним, как вода, но вверх. Минута – и пламя уже внутри стен, оно заполняет Аркс Каптис, как вода заполняет чашу. Оно подбирается к Храму…
Оцепенение покинуло Коннора; он протянул руки и обнял ладонями храм. Пламя касалось его рук, обжигало, но не так больно, как жжет настоящее пламя. Боясь, что его ладони не смогут защитить храм от пламени, Коннор попытался, чисто на рефлексе, поднять храм, чтобы укрыть на груди, и это ему удалось. Только в руке у него оказался не храм, а странная чаша, подобной которой Коннор не видел. Внутри чаши была темно-красная жидкость, в которой плавало что-то, напоминавшее кусочки сырого мяса.
Почему-то Коннору захотелось выпить из этой чаши, от которой, к тому же, пахло свежей кровью. Но тут же услышал внутри себя голос:
- Не пей из нее! Это ты раздашь другим, а сам возьмешь то, что на дне.
Голос отвлек Коннора от видения. Когда он вновь сконцентрировался на том, что видит – не было ничего – ни странной чаши, ни пылающей столицы, у которой он оторвал венчающий ее храм…
Ничего, кроме выгоревшего круга на ковре у алтаря.
* * *
Дана О’Мэлли, аколит-либрария Мудреца-священника Коннора Крогана едва дождалась обеденного перерыва, когда можно было беспрепятственно покинуть рабочее место. Как правило, своим правом на обед она не пользовалась – плотно завтракала, легко перекусывала в середине третьей дневной стражи сытным бутербродом, а на ужин съедала лишь немного салата с молоком.
Конечно, бутерброд был при ней и сейчас, но улизнула девушка с рабочего места не ради того, чтобы перекусить; ей и есть-то не хотелось, ее рабыня-патрицепса с утра хорошо накормила вкусными овсяными мюслями с молоком, свежим крестьянским сыром и тостами – и захотел бы поесть, да не лезет. Нет, не голод заставил ее покинуть рабочее место, вернее, голод иного свойства, особо присущий женщинам, а юным и подавно.
Они встретились в красивом зеленом перистиле, одном из двенадцати перистилей коллегии. Искусственный климат защищал растущие здесь субтропические растения, в том числе, апельсины и лимоны на нескольких небольших деревьях. Эти фрукты поступали в триклинии Коллегии. В перистиле ими можно было только любоваться.
У писцыны с множеством фонтанчиков, на мраморной скамеечке сидела ее подруга Фрида – блондинистая шатеночка, аколит библиариума Коллегии. Дана и Фрида дружили еще со школы. Фрида была простоватой и не очень умной. Отец у нее был центурион, матери – из обитателей внешних инсул, в их фамилии было только два раба и две рабыни, причем всех четверых взял в плен сам отец Фриды. В схоле Дана позволяла Фриде списывать, поскольку для нее схольные задания были не тяжкими, а Фриде нужно было иметь успеваемость выше средней, чтобы не оказаться, в конечном итоге, в инсулах.
Зато Фрида прекрасно понимала, как важна ей дружба с Даной, и ценила эту дружбу. А, как сказано в Вольной книге, друг любит во всякое время – в радости и горе он будет с тобою. Найти того, кому можно доверять сложно даже в Царстве Праведных, в этом Дана была уверена, и ценила Фриду, хотя та и не могла ей ничего дать взамен.
- Ну, слава б-ху, - обрадовалась Фрида ее приходу, - что, совсем твой тебя запряг и пашет?
- Как ты говоришь о Мудреце-священнике? – с напускной строгостью сказала Дана, но, не дав Фриде испугаться, рассмеялась: - а так да, запряг и пашет. Но это – его право. А мне что? Пищи, да паши.
- И все равно тебе лучше, - сказала Фрида. – При Мудреце ты в аколитах не задержишься, можешь и не сомневаться. И грехи отпускают каждый вечер без исповеди, не то, что мне.
- Зато при нем не забалуешь, - парировала Дана. – Уже три раза на меня епитимию наложил. И как он обо всем узнает?
- Как-как, через пророчество, - пожала плечами Фрида. – Мудрецы-то все пророчествуют, каждый в своей сфере. А наш так вообще – и слышит, и видит, и даже обоняет зло. Тут хочешь-не хочешь, а по струночке ходи.
- Да уж, - вздохнула Дана. – Говорит тихо, глядит ласково, а порой такая оторопь берет. Знаешь же, что он сам стольких колдунов и ведьм в пекло отправил – счет за тысячу идет.
- Ну, ты ж не ведьма, - улыбнулась Фрида, - тебе бояться нечего.
- Да, - согласилась Дана, а потом добавила: - знаешь, у него, похоже, сегодня пророчество было.
- Да ну! – оживилась Фрида. – Откуда знаешь?
Дана нахмурилась, но потом ответила:
- У него обгорелый круг вокруг алтаря. Заметила, когда перед обедом зашла. Он его прикрыл, но заметно.
- Если у нашего пророчество, это плохо, - сказала Фрида. – Б-х, выходит, предупреждает, что будет, кому нести возмездие.
- Ну, хоть не война, - пожала плечами Дана. – С тех пор, как мы мексиканцам врезали, в Карсон форест, они, кажется, надолго заткнулись.
- Зато в НКР зашевелились, - пожала плечами Фрида. – Покой нам только снится. Ладно, не будем о грустном.
- Да, пожалуй, - согласилась Дана. – А правда, что Малкольм твой вернулся?
- Три дня как, - подтвердила Фрида. – Я его, правда, не видела еще, их легион пока на карантинной стоянке. Конечно, Железные Десницы больше заслужили городской отдых, чем какие-то принципы…
Последнее было сказано явно с издёвкой…
* * *
Заканчивалась третья стража дня, а знамение так и не дало о себе знать. Коннор сидел в своем кабинете, и занимался рутинными делами.
Время от времени Мудрец отвлекался от работы на то, чтобы рассмотреть очередное дело. Дел к нему поступало немного – сито из клериков отсеивало множество доносов, что называется, на ходу. Да и те, что все-таки попадали к Коннору, ничего интересного не содержали.
«Моя напарница по смене Благословенного предприятия имени Алмы младшего спуталась с силами тьмы, помогающими ей в работе» - ну да, конечно. А то зря вся Коллегия потратила сутки на то, чтобы благословить на этом предприятии все, вплоть до лифтов и санузлов, а местный священник ежедневно шлет отчеты в его департамент, докладывая обо всем, включая то, как именно у него свербит в носу («не знамение ли?» да нет, просто аллергия на анилиновую краску…). Все дело в том, что предполагаемая ведьма нормы выполняет, а ее товарке уже десятую епитимию за лень выписывают.
«Живущий в Инсуле 55 по улице Праведного познания мира в блоке 23 клирик такой-то держит у себя запретные книги…» Да где б он их взял? Приходится, конечно, отвлекаться, поднимать биллинг передвижений несчастного клирика за год и записи камер наблюдения его инсулы, чтобы выявить, что самым большим грешком означенного клирика является посещение форарий на Нефийской дороге. Да и то, хождения уже полгода, как прекратились – сразу после того, как жертва оговора взял себе вторую жену. А вот, кстати, и причина кляузы – несчастного «чернокнижника» повысили, разрешив ему вторую жену. Кто-то позавидовал…
«Младшая жена оффисера такого-то, проживающего там-то, скорее всего, применяет учение тьмы ради возбуждения в своем муже нечестивой похоти, так, что он после ее ночей выжат, ни на что не способен, и первой жене достаются лишь объедки с их пиршественного стола» - а у дамы определенно образное мышление, и слог хорош! Нет, поднять дела всей троицы не сложно – чтобы выяснить, что «околдованный» до пятидесяти лет прозябал едва ли не сержантом, а затем взлетел по карьерной лестнице. Так-так, а как взлетел? Тут стоит разобраться - из ведомственных диспенсаторов в оффисеры легии – подъем довольно крутой. Ну, выясним, а пока разберемся с внезапной сексуальной активностью пациента – тут все просто. Взял себе молодую жену, да еще и довольно красивую, даром, что из нижних инсул. Личико такое трогательное, совсем не нижнегородское, ну да ладно.
Какой там приворот? Все же на ладони. За двадцать лет брака старшая жена, к тому же, так и оставшаяся конкумбиной, малость поднадоела, а тут новая, свежая, молоденькая, невинная. Ну, или не невинная, не важно. Ясное дело, расцвел старый пень.
Хотя они с Кэт тоже живут уже двадцать с лишним лет, а ночи их по-прежнему горячи, как и в те годы, когда не то, что Царства Праведных – Даже Нефийской республики не было. От океана до океана простиралась единая страна – Соединенные Штаты, и страну эту уважали, а если и не уважали, то боялись. Впрочем, даже вспоминать об этом – уже ересь, но кто может забраться в голову Мудреца и зафиксировать факт его ереси? Коннор сомневался, что это под силу даже пророку Сэму. Вот Вашингтон – тот мог бы…
Коннор отвернулся от праведного коммуникатора к окну и задумался о своих женах. Когда-то у него были сомнения. Он любил Кэт (почему любил? любит ее до сих пор, и не меньше, чем в день их свадьбы по обряду канувшей в лету ЦИХ СПД), и ему не нужна была никакая другая женщина. Да захоти он, специальный агент ФБР в ранге начальника отдела, работавший в Голливуде, Лас-Вегасе и богатой Калифорнии – и у него был бы гарем не меньше, чем у покойного Харви Вайнштейна. Власть стоит больше денег, ведь власть может дать то, чего нельзя купить за деньги. Звезды Голливуда, фотомодели, дорогие проститутки – все они попадают в неприятности, а Коннор Кроган был спецом в области чужих неприятностей. И ему даже предлагали – секс в обмен на решение проблем.
Он не пользовался этим. Ему достаточно было Кэтрин.
А потом появилась Тара – это было уже во II Нефийской республике. Коннор был Судьей Возмездия – тогда не было Судей Отмщения, а Сыны Отмщения существовали в виде тайной структуры внутри нефийской полиции. А Коннор сражался с этим подпольем… и руководил им, будучи правой рукой опального Пророка Вашингтона. Одной из его правых рук.
В те дни Коннор заполучил себе головную боль, его постоянно вызывали к себе старейшины ЦИХ СПД, которые, с образованием Республики сбросили маски лицемерной моногамии, и завели себе целые гаремы из жен и наложниц. На их фоне Коннор с его единственной женой был, как бельмо на глазу – благочестивое моногамное бельмо на гнилом полигамном глазу. Старики то лестью, то угрозами склоняли Коннора взять хотя бы еще одну жену. Пророк Вашингтон, с которым Коннор общался втайне… склонял его к тому же:
- Ты выделяешься на их фоне, мой мальчик, как белый голубь в стае черных галок, - говорил он. – И что плохого в полигамии? Вот, у меня четыре жены, и они прекрасно ладят друг с другом.
- Но зачем? – спрашивал Коннор у Вашингтона.
- По причинам как б-хосоловским, так и политико-экономическим, - пояснял тот. – С б-хословской точки зрения, праведник должен оставить как можно больше чад праведности на Земле. С политико-экономической… идет война. Молодые мужчины гибнут. Из четырех женщин три остаются невостребованными. Тебе их не жаль? Должны ли они оставаться одинокими, или имеют право на мужа, пусть и придется делить его еще с кем-то?
То ли Коннор, когда спал, продолжал беседу с Пророком, спрятавшимся где-то в Скалистых горах – в молодости он, бывало, говорил во сне; то ли до Кэт дошли какие-то слухи – Бог весть. Но однажды Кэт сама начала тот разговор, которого Коннор тщетно пытался избежать…
* * *
От воспоминаний Коннора отвлекло сообщение от одного из клириков, заведующих внутренней безопасностью. Прослушав сообщение, Коннор собрался, было, вызвать Дану, но та сама вышла на связь:
- Мудрый господин, Вас вызывает Пророк.
- Соедини, - сказал Коннор. – И зайди ко мне, как я закончу разговор.
Лицо в видении тут же изменилось – вместо Даны возник образ пожилого мужчины неопределенного возраста – в равной мере ему могло бы быть и сорок, и семьдесят. Соломенного цвета волосы обрамляли лицо, в чертах которого было что-то лисье.
- Б-х благословляет тебя, сын мой, - сказал Пророк.
- Благословенно Царство, - ответил Коннор.
- Сын мой, не зайдешь ли ты ко мне на чашечку кофе? – спросил Пророк, оставив официоз. Ему это было позволительно. – У меня к тебе есть просьба личного характера.
- Я в воле и в распоряжении моего Пророка, - кивнул Коннор.
- Ты скоро закончишь свои праведные труды? – спросил Пророк.
- Если б-х даст, минут через двадцать, - ответил Коннор.
- Благословляю тебя быть у меня через сорок минут, - сказал Пророк. – Это ненадолго, ты успеешь домой в первой декаде вечерней стражи, сын мой.
- Я в воле и в распоряжении моего Пророка, - повторил Коннор.
- Хорошо. Благословит тебя б-х, - сказал тот, и отключился. Через несколько декасекунд вошла Дана.
- Я в воле и в распоряжении моего Священника, - сказала она, подойдя к столу и опустившись на колени.
- Благослови тебя Бог, чадо, - сказал Коннор, возложив руки ей на темя. – Было ли тебе знамение, зачем я вызвал тебя?
Дана покраснела:
- Я всего лишь аколит, и…
- Правда прямодушных спасет их, - сказал Коннор, и Дана побледнела – это была не просто цитата из Вольной книги. Это была форма допроса, - а лжец запутается в тенета лжи своей. Когда это ты входила в мой кабинет?
- Н-не помню, - ответила девица.
- Когда именно сегодня ты входила в этот кабинет? – переспросил Коннор.
- Н-но я н-не… - начала Дана, но Коннор ее перебил:
- Я бы мог назвать это пустым бахвальством аколита, но ты так точно описала мое знамение, что невольно задумаешься, какое темное искусство позволяет тебе видеть через стену.
- Но я не… - слабо пыталась сопротивляться Дана, но Коннор решительно пресек эти попытки:
- Я вижу зло, слышу зло, обоняю зло, даже ощущаю зло и чувствую его на вкус, - сказал он, взяв девушку за подбородок и заставив поднять глаза. – Если ты честна – почему прячешься?
- Мне есть с чего прятаться, - опустить глаза Дана не могла, она их прикрыла. – Но не от б-ха и не от Вас. У Вас я в безопасности – но как мне было рассказать Вам все?
- Так, как ты сделаешь это сейчас, - Коннор встал и помог подняться Дане. Затем подвел ее к алтарю, на котором мирно клубилось живое пламя. Дальше та, без его приказов, опустилась на колени. Коннор возложил ей накрест сложенные ладони на голову и, глядя в пламя, произнес.
- Услышь меня, б-же, давший мне видение в пламени, и дай мне знамение, чтобы узнал я волю твою о сей девице, и исполнил её. Готова ли ты, Дана?
- Да, - съежившись, всхлипнула та.
- Помолись, - велел Коннор.
- Услышь меня, б-же, приходящий в пламени, - зашептала Дана со страстью. – Услышь и разреши узы мои. Если я согрешила, сознательно – пусть пламя сожжет меня без пепла. Если по неведенью – да очистит меня пламя твое. Если невинна я перед тобой и моим господином – да будет пламя моей купелью.
Коннор опустил руки в огонь. В одной руке он зажал сложенный вдвое отрезок ткани, из лежавших на полочке у алтаря. Ткань сгорела моментально, но на руках Коннора даже волосок не обгорел. Зачерпнув в пригоршню пламя, словно воду, Коннор поднял руки над головой девушки – и выпустил на нее это пламя.
Огонь стекал с его пальцев, как вода, и потоком воды падал на склоненную голову Даны. Он тёк по волосам, делая их рыжими, падал на плечи, тек по ключицам… Дана предусмотрительно развернула ворот золотисто-желтой паллы, оставив обнаженными плечи, покрытые едва заметными веснушками, и часть спины, на которую ниспадали волосы. Огонь затухал на ее коже, не причиняя ей вреда, как до того не вредил самому Мудрецу. Но при этом несколько искор, попавших на паллу, обожгли ткань. К счастью, их было не так много, чтобы палла заполыхала.
- Благодарю тебя, б-же, - сказал Коннор, помогая девушке встать. – Возблагодари б-ха.
- Благодарность и жизнь моя в б-хе, - ответила та, - да будет благословен мой Пророк и мой господин.
- У меня мало времени, - сказал Коннор, - меня вызывает Пророк. Сколько стоила твоя палла?
- Пол-денария, господин, - ответила Дана. Коннор посмотрел на нее с недоверием:
- Где же это так дешево? Мои жены говорят, что меньше десяти денариев ничего приличного не купишь!
- На рынке Площади Согласия, - скромно ответила Дана. - А у Ваших жен муж – Мудрец, тогда, когда мой муж пока существует только в моих уединенных молитвах.
- Возьми у коллежского аркариуса два денария и сорок ассов, - велел Коннор. – И ныне же отправляйся за новой паллой. Пусть занесет на мои расходы. Если будет остаток, не возвращай, он твой.
Дана низко поклонилась:
- Вам б-х дал столько же доброты, сколько мудрости, и более только у пророка. Пусть же каждый день вам дается успеха той же мерой.
- Аминь, - сказал Коннор, наскоро её благословляя. – Завтра жду тебя у себя. Мне надо узнать, что за дар ты хранишь, и подумать, как лучше им распорядиться. Ибо у скрывшего талант его отняли и передали пустившему в рост. Иди, чадо, б-х благословил тебя.
* * *
Колесница гостей Пророка ждала его у главного входа. Кучер тоже был из его людей, это Коннора немного нервировало, но порядок был таков. В машине Коннор позволил себе выпить апельсинового вина (спиртного в Царстве Праведных не было, по крайней мере, официально, и вином называли то, что в ранешние годы именовалось соком). Смочив пересохшее горло, Коннор равнодушно взирал сначала на огромные статуи церберов, охранявшие вход в подгорную часть Аркс Каптис, затем – на постоянно чередующиенся лампы, создававшие стробоскопический эффект. Вкупе со множеством развилок и поворотов, это должно было запутать любого, кто пытался проникнуть к Пророку без его вызова. Коннору же это помогало отвлечься от мыслей о настоящем, и углубиться в прошлое…
Тара была подругой Кэт. Вернее, сначала она была ее студенткой, когда Кэт работала преподавателем. Преподавание Кэт длилось правда, недолго – она вышла замуж за Коннора и бросила это дело – Кэт была интровертом, ее больше привлекало творческое домоседство, хотя, признаться, лидерские способности у нее были. Тара в этом отношении являлась полной противоположностью Кэт. Лидер студенческой группы «Воинствующие девственницы», эта полукровка постоянно во что-то встревала, и довстревалась – ее деятельность попалась в поле зрения Судей Отмщения.
Таре только чудом удалось улизнуть из огромного огненного мешка первого ведовского процесса. Где святость, там и грех: не только б-х призвал в это время Пророка и его Сыновей, но и его противник наделил некоторых из противостоящих становлению мормонской теократии сверхъестественной силой, направленной, правда, сугубо на разрушение.
В организации Тары были такие, но сама она не принадлежала к их числу. Более того, ее свергли и едва не убили свои же. Тара оказалась между многих огней, и пришла к своей единственной подруге, которая была замужем за ее худшим врагом.
Коннор всегда ценил в Кэтрин то, что она, забросив любую публичную деятельность ради семьи, не стала при этом пассивным игроком. Ее лидерские качества никуда не делись; они дополнили лидерство Коннора, словно половинки одной головоломки. На уровне семьи Кэт стала талантливейшим организатором, освободив мужа от тревог по этому поводу. Но решение, принятое ею тогда, потрясло Коннора. Тара пришла к ним поздно ночью, минуя указанные им системы контроля. Не все: Коннор все-таки должен был убедиться, что за ней не следуют «бойцы невидимого фронта», для которых ликвидация Верховного Судьи Отмщения было бы большой удачей. Тара пришла одна, и была очень напугана. Впоследствии Коннор даже удивлялся, как она вообще могла быть лидером чего-то: в их семье Тара стала совершенно лабильной, будто бы была воспитана в полигамии.
После того, как она все рассказала, Коннор сказал, что, конечно, поможет ей. Она пока спрячется в их доме, а потом он переправит ее в НКР или Вашингтон и Орегон.
- На юг идти опасно, - говорил он. - Мексы оттяпали Нью – Мексико, и в серьезном зарубе с Техасской республикой. Только это пока нас спасает от вторжения. Я слышал, что мексы ведут с дикси переговоры о мире. Уверен – они сразу же бросятся на нас.
- Или на НКР, - возразила Тара.
- На кой им НКР? – удивился Коннор. – Там же пол-республики – радиоактивные пустоши. Они ушли из Невады, потому, что там не выживают даже кактусы, а пустыня по ночам светится, как Вегас.
- Мексам нужно ядерное оружие, - объяснила Тара. – Они плодятся, как грёбанные кролики, и скоро у них будет перевес над дикси. Но у дикси ЯО есть, и если речь пойдет о жизни и смерти – они херакнут. А если будет паритет…
- То херакнут они друг по другу, - невесело улыбнулся Коннор. – Мало нам Невады?
- В НКР будет жарко, - сказала Тара. В Вашингтон-и-Орегоне своя ботва, эдакий «социализм с человеческим лицом» плюс шпиономания. Так что мне там светит веселенький ГУЛАГ, особенно с тем, как они любят мормонов. На севере Канада пытается отобрать у Вашингтон-и-Орегона Альберту, при этом рискуя потерять Саскачеван – на стороне кэнди, конечно, британцы, зато ВиО, по слухам, помогают русские. Или китайцы, хотя те, вроде, с кадифорнийцами корешатся, а они с ВиО на ножах.
- Куда не кинь, всюду клин, - согласился Коннор. – На востоке вообще ловить нечего – там замес еще круче, - янки, баптисты, Новая Англия, Федерация Пляжного Волейбола… Нью-Йорк в руинах, Вашингтон в руинах, между Чикаго и Торонто баптисты с канадцами рубятся, от Детройта одни руины остались…
Коннор внимательно посмотрел в глаза Таре:
- И куда же мне тебя девать? С учетом того, что мы сейчас в Солт-Лейк-Сити, и до любой границы еще надо добраться. Своих-то я уберу, а Судьи Гнева? Мы окружены врагами; по границам гарнизоны, комендантский час и прочие прелести.
- Вот что, ребята, - решительно сказала Кэт. – Пока ничего не ясно, предлагаю принять компромиссное решение. Тара живет у нас, во внутренних комнатах. Наружу носа не кажет. А там что-нибудь придумаем…
* * *
Машина остановилась в большой пещере – настоящая подземная площадь. Одна из стен пещеры представляла собой нечто среднее между Петрой в Иордании и фасадом огромного готического собора. Впрочем, для человека, выросшего в Солт-Лейк-Сити, этот фасад был хорошо знаком, он представлял собой один из фасадов Солт-Лейк Темпл, правда, украшенный многочисленными готическими элементами. Вдоль фасада и на его карнизах, как горгульи, застыли храмовники в экзоскелетах с тяжелым оружием.
«Зачем держать плазма-солдат в пещере? – рассеянно думал Коннор, поднимаясь вслед за шофером по ступеням. – Против чего здесь нужна плазма? А вот на фронте штурмовые экзоскелеты были бы куда как нужнее».
За огромными дверями - овальное фойе с высокими сводами и стражей из храмовников. Потом коридор, ведущий к многопролетной лестнице; на каждом пролёте стража. Потом – длинный, изломчастый коридор с анфиладой небольших помещений, потом опять лестница, уже вниз. Коннор не первый раз бывал здесь, и никогда не мог определить, где именно располагалось помещение, в котором он, в конце концов, оказывался. Не знал он, несмотря на свое высокое положение, что находится в остальных помещениях этого храма – а их ведь должно быть много! Но, миновав последнюю стражу, он, наконец-то, оказался в пункте своего назначения – приемной Пророка.
Это была большая, но уютная комната. У противоположной от двери стены стоял массивный дубовый стол в форме буквы Г. На столе не было ничего, кроме проекционного круга праведного коммуникатора и экземпляра Цепной книги, в кожаном переплете с золотыми гравюрами обложки и корешка и, как и полагается, на серебряной цепи, украшенной золотой чеканкой.
За столом висела громадная картина. Она изображала горную дорогу в окрестностях горы Хорив. К этой дороге с неба спускалась огненная рука, на которую с дороги выезжала колесница, хорошо знакомая Коннору. Такой больше не было в Царстве Праведных – капот этой колесницы был украшен ангелом из серебра. Впрочем, ангела различить было нельзя – машина была довольно далеко, она казалась крохотной на фоне руки и гор, и вся была объята священным пламенем.
На переднем фоне, склонив колени, стоял нынешний владелец кабинета. Над его головой, словно корона, подымался венец из пламени, и пламя стекало по его плечам, подобно плащу.
Справа и слева от картины стояли два боевых доспеха – в отличие от экзоскелетов, в них не было людей, и ими управляли ангелы… хотя у Коннора были подозрения, что это все-таки были не ангелы, а искусственный интеллект, такой же, как и у армейских роботов, только более продвинутый. Такие же точно доспехи стояли у входной двери, в проемах книжных полок, занимавших стены правой половины комнат, и у апсиды слева. Вдоль левой стены тянулся ряд витрин с дарами благочестия – начатками трудов разных Праведных предприятий. Ряд витрин разрывался апсидой, в которой был камин, два удобных диванчика, два курульных кресла и столик. Освещалась апсида кованными светильниками на ножках, а вся комната – большой люстрой в виде языков пламени, с плафонами – искрами, в которых горели радоновые лампочки.
Хозяина в кабинете не было, но Коннора это не удивило. Он знал, что тот появится, и даже знал, как. Поэтому он подошел к столу, взял в руки тяжелый экземпляр Цепной книги, и развернул, чтобы получить знамение. Этот экземпляр Цепной книги был более полным, чем тот, что находился в храмовой библиотеке. Он был привезен с востока, и написан на одном из языков Древнего мира – на греческом. Но греческий Коннор знал, и даже умел на нем читать.
Не глядя на текст, Коннор прижал палец к одному из стихов, и только потом прочитал слова пророчества:
«Итак, когда увидите мерзость запустения, реченную через пророка Даниила, стоящую на святом месте,- читающий да разумеет,- тогда находящиеся в Иудее да бегут в горы; и кто на кровле, тот да не сходит взять что-нибудь из дома своего; и кто на поле, тот да не обращается назад взять одежды свои».
В Вольной книге этого стиха не было.
Все произошло бесшумно, но б-х не даром наделил Коннора обостренными чувствами – ему не надо было оборачиваться, чтобы увидеть, как одна из книжных полок сдвигается. Он даже знал, какая из книг на этой полке была ключом, открывающим вход… куда-то. Конечно, это знание было бесполезным – «ключ-книга», на самом деле, была хитрым устройством, считывающим биометрию того, кто пытался открыть потайную дверь. Коннор думал, что в нее встроено какое-то оружие, например, импульсный лазер однократного действия, чтобы убить незваного гостя. Во всяком случае, она точно активировала бы восьмерых стражей.
Не стоит и пытаться.
Коннор осторожно закрыл Цепную книгу, положил ее на стол и обернулся. Вошедший был ниже его ростом. Его лицо, казалось, было устремлено вперед – острый подбородок задавал направление, которому следовал длинный нос, к которому устремлялись скулы, уголки глаз, бровей… даже уши почти без мочек были повернуты относительно этого вектора.
Рыжевато-желтые волосы, подернутые сединой, напоминали соль, обильно приправленную красным перцем. Блекло-серые глаза способны были менять свой цвет, будто разгораясь. Выражение лица, чаще всего, было добрым, даже сочувственным, но все равно пугало, особенно при близком знакомстве. У Коннора, хорошо знавшего запретные книги, этот облик ассоциировался с Мефистофелем из Фауста. Кэтрин считала точно так же, собственно, она и подсказала Коннору эту аналогию.
- Мой мальчик, - сказал Пророк, подходя, чтобы благословить обернувшегося к нему Коннора. Он был в домашнем – легком полотняном дублете с широкими рукавами, полотняных плудрах и мягких домашних калигах чуть выше щиколотки. Перчатки Пророк снял и заткнул за матерчатый пояс. – Иногда мне кажется, что Цепную книгу ты любишь больше, чем Урим и Туммим.
- Урим и Туммим я знаю наизусть, - ответил Коннор, принимая благословение, - а в цепной книге всегда находишь что-то новое.
- И что же ты нашел на сей раз? – чуть прищурив глаза, спросил Пророк. Коннор уже привык, и не боялся подобных вопросов:
- Всего лишь то, что, когда б-х призовет тебя, не стоит отвлекаться на мирскую тщету, - пожал плечами он. – Я полагаю, сегодня мне не быть дома к вечерней трапезе? Что б-х повелевает своему рабу?
- «Раб не знает, что делает господин его»; - процитировал Пророк, - «но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего». Ты должен был встречать эти слова в Цепной книге, мой мальчик. Мы, те, у кого есть Дар, уже не рабы, но друзья.
* * *
Коннор с силой заставил себя не вспоминать. Это было семь лет назад, в этом же кабинете, но хозяин его был другим. Пророк Вашингтон обладал такой внешностью, что вполне мог составить компанию своему тезке на горе Рашмор. Его глаза никогда не лгали – темные, почти черные, они, казалось, светятся изнутри.
- Я люблю отвечать на те вопросы, что ты мне не задаешь, - говорил он, стоя у кресла, на котором сидел Коннор. – Например: зачем мы сократили Цепную книгу. Почему переименовали ее. Все просто. Люди разные, Коннор, и многие из них понимают все слишком прямолинейно. Ты ведь читал об Апостолах, которые, услышав о закваске фарисейской, рассуждали о хлебе, который они с собой не взяли? Это был их уровень восприятия. А у нашего современника уровень восприятия – Вольная книга…
Пророк замер, словно увидев знамение, потом сказал с чувством:
- Я бы хотел, чтобы каждый прочитал эту книгу, - его лишенная мизинца ладонь благоговейно коснулась гравюры на обложке Цепной книги. – Но это будет им в соблазн. Чего-то из этой книги не понимаю даже я. «Ты – жених крови у меня…» - что это? Что такое Причастие Святого Духа? Все это тайна, и я боюсь, вскроется она лишь тогда, когда и восьмая печать будет снята, как первые семь.
* * *
- Но даже друзьям не все открыто, - сказал он. – Иному б-х дал семь талантов, иному три, а кому-то довольно и одного.
- Теперь ты цитируешь Вольную книгу, - с удовлетворением сказал Пророк. – Что ж, пора приступить к делу. Идем.
Он отвел Коннора в апсиду у камина и жестом указал на одно из курульных кресел. Затем достал из вмонтированного в стену бара бутылку с пробкой – короком и запыленной, нечитаемой этикеткой.
- Выпьем вина, - сказал он, наполняя рубиновой жидкостью высокий бокал. Коннор на миг вспомнил чашу из видения. Стеклянный, или, даже, пластиковый бокал напоминал ее не больше, чем праведный коннектор напоминал игровую приставку, которую отец купил Коннору, когда ему было шесть лет. Но ассоциацию вызвал. – Не того вина, что вы пьете, а иного – из небесных точил.
Спиртного Коннор никогда не пил, хотя и не сказать, что не пробовал. В Ветхом мире ему довелось познакомиться с этой отравой, к счастью, полностью запрещенной в Царстве Праведных. Алкоголь Коннору не пришелся по душе, и пригублял он его в редких случаях даже в Ветхом мире. Но отказать Пророку не мог - тот уже сделал глоток, и передал бокал Коннору.
Коннор взял бокал, ополовиненный Пророком. На миг ему показалось, что внутри не жидкость, а живое пламя. Он сделал большой глоток, осушив бокал – и это пламя побежало по его телу, согревая его изнутри. Вино у Пророка было довольно хорошим, что неудивительно – виноделие на континенте прекратилось почти двадцать лет назад, и выдержка у бутылки была весьма солидная.
Пророк спрятал бутылку и бокал, и сел в свободное курульное кресло.
- Сын мой, - сказал он. – Мне ныне б-х указал на тебя, когда я молился ему об одном нашем затруднении. Как ты знаешь, в город с триумфом вошли легионы Праведных. Но триумф оказался слишком серьезным испытанием для Судьи Ирвина, легата Гнева. Его сердце не выдержало нагрузки, и завтра мы сообщим городу и миру о его праведной кончине.
Что бы это значило? Судья Ирвин Шмеманн долгое время был трибуном штаба предыдущего Судьи Гнева, Фрейзера Лоуренса. Сам Фрейзер говорил, что Ирвин нужен ему как «холодный душ», способный остудить его вспыльчивость. Холодный душ не помог – у Лос-Аламоса престарелый Фрейзер, прошедший Ирак, решил тряхнуть стариной, возглавил удар «Элефантов», и оказался в огненном мешке мексов, обрушивших на него удар авиации и тяжелой артиллерии. Он вывел свои манипулы из-под удара, и умер уже в тыловом валетударии. Так Ирвин стал Судьей Гнева – без особых знамений, не до того было. Мексы перешли в контрнаступление. В обороне Ирвин творил чудеса, но, когда мексы выдохлись, действовал нерешительно. После Карсон форест можно было без труда взять Альбукерке, тем более, что дикси открыли второй фронт, и Гарсия-и-Маркес, главнокомандующий второй мексиканской армии, вынужден был перебрасывать часть войск под Карлсбад, который все равно потерял.
Однако, Ирвин перестраховался, и единственным успехом, благодаря которому и получилось провести триумф, стал захват Легионом Железных Десниц части мексиканского обоза и артиллерии. Потом пушки умолкли, а в дело вступили переговорщики. Новая граница мало отличалась от старой, и прошла по линии Уиллер-пик – Лос-Аламос – Фармингтон. Прямо скажем, не впечатляющая победа…
Ирвин прошел триумфом во главе Железных Десниц по городу третьего дня… и умер. В принципе, больным он не выглядел (Коннор его встречал, когда тот явился к нему в Коллегию со своим трибуном-капелланом. Последний был из Сынов Гнева, и был хорошо знаком Коннору, но поговорить им не удалось – получив благословение, оба военачальника быстро умчались по другим делам.
А теперь Ирвин мертв. Конечно, сердце человека в деснице б-ха (согласно Вольной книге), и никто не знает, когда незаметный тромб, годами не дававший о себе знать, сорвется, чтобы прекратить ток крови. Но уж слишком своевременно все случилось. На севере зашевелились нефийцы. Может быть, они спутались с разбойниками из Дакоты, или даже заключили сепаратный мир с канадцами или ВиО, уж больно нагло себя ведут. Не ровен час – придется начинать новую северную кампанию. То есть, ее и так придется начинать. Нефийцы – еретики, не признающие ни Пророка Вашингтона, ни Пророка Сэма. Их надо додавить, даже с риском нарваться на конфликт с Канадой или ВиО.
В такой ситуации нерешительный Ирвин – помеха. Он не проявит себя в наступлении. Может, б-х сжалился над своими праведниками, и милостиво даровал своему Судье покой?
Или кто-то ему в этом помог? Для себя Коннор решил установить истину. Не ради того, чтобы кого-то карать или шантажировать. Он просто искал границу между человеческими деяниями и б-жьей волей.
- Это, несомненно, печально, - сказал он. – Но смерть и жизнь в руке б-ха. Чем могу быть полезен я?
- У Легионов Праведных будет новый легат, - сказал Пророк. – Определенные знамения об этом я получил еще накануне. Тот, на кого указал б-х – как раз тот, кто нам нужен, и в этом премудрость б-жья и его величие. Но есть небольшая загвоздка.
- И в чем она? – спросил Коннор, чувствуя лёгкое головокружение от вина.
- Туммим говорит, что всякий центурион имеет право взять себе сестру-жену в дополнение к первой жене, - напомнил Пророк. – Примпилы получают право на собственный домус, Префекты вольны взять третью сестру-жену к первым двум, если хотя бы одна из двух жен матрона. Трибуны имеют то же право, даже если ни одна из их жен не родила мальчика, и могут завести домус магнус. Что до судей, то они могут взять пять и более жен, сколько могут прокормить от тука своих стад – но не меньше четырех.
«Зачем он мне это рассказывает? – подумал Коннор. – Я знаю это. Я сам живу в домусе магнус, у меня есть вакантное место на четвертую жену, и право завести хоть двадцать… хотя я Мудрец, а у Мудрецов прав больше, чем у Судей…»
- Как ты понимаешь, в легии Гнева это правило соблюдается не всегда, - продолжил Пророк. – Мы воюем почти непрерывно; солдатам проще пользоваться услугами форарий или применять право мануса к пленницам, чем связывать себя узами с большим количеством жен. Будущий легат тоже не озаботился получить причитающееся ему по праву. Это неверно, ведь право легата – это его обязанность.
Мы выделили будущему Судье Гнева домус максимус – ты знаешь его, он от твоего в двух милях по Мороновой дороге.
- Тот мрачный особняк, в котором жил еретик Калеб, что ли? – уточнил Коннор. Пророк кивнул:
- Да, его. Мы очистили и освятили это место, убрав перестройки, внесенные в план священного жилья этим еретиком. Теперь домус разве что внешне кажется немного более мрачным, чем прочие. Но есть другая загвоздка…
Пророк качнулся в кресле. Его глаза потемнели:
-…и я решил попросить помочь именно тебя. Я помню, что когда-то ты тоже был в… подобной ситуации. Если ты не забыл, именно мое слово тогда помогло тебе. Я не считаю, что ты мне должен, но, видно, б-х дал тебе возможность вернуть мне услугу за услугу. Дело в том, что наш будущий легат… хм, даже говорить неприлично. В общем, у него только одна жена. Причем, кажется, из язычниц. Свидетельства о ней есть в записях Храма, но в пророчестве я испытал сомнение в этих свидетельствах – она из пограничного вагонвилза, родители погибли, родственников нет. Кстати, проверишь, что на нее есть по твоему ведомству. Но позвал я тебя не за этим.
Пророк вздохнул:
- Видишь ли, мой мальчик… я был бы рад, если бы ты сумел найти общий язык с Джейсоном, так его зовут.
- Командир Железных десниц? – имя было на слуху Коннора, но лично он не был знаком с этим трибуном. Джейсон Рекс был восходящей звездой – не имел до-нефийской военной карьеры, но при этом весьма быстро поднялся от центуриона до трибуна, а теперь его прочат и в легаты. К тому же, он был ровесником Коннора, а тот был самым молодым из Судей.
- Ты знаком с ним? – в голосе Пророка послышалась едва заметная нотка подозрения. Коннор отрицательно покачал головой:
- Нет, но наслышан. Когда он стал трибуном, я молился о нем, и знамение было благоприятным. Конечно, теперь мне потребуется более пристальная молитва…
- Но вначале ты познакомишься с ним, - сказал Пророк. – Поговоришь о том, что его право также и его долг. И составишь о нем свое впечатление. А потом благословляю тебя на сугубую молитву о нем. Назначение объявим после нее. Мне бы хотелось, чтобы одновременно мы могли сделать бы объявление коэмпции[3] нового легата. Если нужно, мы в особом порядке дадим ему разрешение на коэмпцию репетита, до четырех раз.
- Хорошо, - сказал Коннор. – Я исполню то, что б-х повелевает через Пророка. Да будет его воля!
- Благословляю тебя, - довольно улыбнулся Пророк.
- Благословенно Царство, - смиренно ответил Коннор.
* * *
Коннор шел вслед за молчаливым водителем, кажется, по другой дороге, не по той, которая их привела в кабинет Пророка. Он не пытался запомнить последовательность поворотов, спусков, развилок. Когда-то давно, еще при Пророке Вашингтоне, он предпринимал такие попытки, но потом забросил это дело – запомнить путь к кабинету Пророка было нереально даже с его памятью.
Коннор вспоминал. Он вспоминал, как стоял перед Большими Пятнадцатью в Верхнем зале Храма в Солт-Лейк-Сити. Высшее президентство и апостолы смотрели на него с крайней неприязнью. В левой руке у Коннора была ладонь Тары, она слегка подрагивала; в правой – расслабленная и мягкая ладошка Кэтрин.
- Как Вы посмели, - лицо Пророка Улисса было бурым, как перезревшая свёкла. Этот восьмидесятилетний латинос и так не отличался здоровым цветом физиономии, а гнев еще больше его исказил. – Как Вам в голову могло прийти ввести под эти святые своды язычницу?!
- Простите, сэр, - смиренно возразил Коннор, - но Тара больше не является язычницей. Я крестил ее в присутствии своей жены Кэтрин, предварительно удостоверившись в правильном понимании ею основ нашей веры, искреннем раскаянии и желании посвятить свою жизнь…
- А чего вы ожидали от брата, являющегося тайным приверженцем мятежника Вашингтона? – оборвал его речь Первый советник Пророка. – я давно докладывал Вам о неблагонадёжности…
- Я не являюсь сторонником Вашингтона, - равнодушно заметил Коннор. – Насколько мне известно, его сторонники, подобно крысам, прячутся в недоступных районах Скалистых гор. А мои бойцы их оттуда достают за шкирку. Мы, пока, не добрались до самого ересиарха, но доберемся. Не могу понять только, какое отношение это имеет к моей женитьбе? Или я не Судия? Или не имею право взять сестру-жену?
Глава Кворума апостолов откашлялся:
- Простите, Преосвященный Пророк, позвольте, я отвечу?
Пророк степенно кивнул. Его лицо немного посветлело – старик даже гневаться уставал,
- Сын мой, - сказал первый из апостолов, - мы вовсе не гневаемся на твое желание взять себе сестру-жену, даже наоборот. Нам отрадно видеть это, и мы сами подталкивали тебя к такому решению. Но нас удивляет и пугает твой странный выбор. Объясни нам, почему из всех дев мира ты выбрал ту, кто столько зла причинил нашей Церкви?
- Я мог бы сделать это сам, - сказал Коннор, - но прошу вас и заклинаю именем Адонаи, выслушать мою невесту. Она не безгласна. Пусть же ее уста говорят вам, а вы судите и ее, и мое решение.
Тара, по-прежнему не подымая глаза, чуть подалась вперед:
- Как известно, - сказала она, - женщина обладает от природы более слабой волей, чем мужчина. Не к мужчине, а к женщине обратился змий в Эдемском саду. Не мужчину, а женщину соблазнил он своими сладкими речами.
Почему враги б-ха так ратуют именно за женское образование? Потому, что женщина – лучший ученик. Она некритично воспринимает на веру все, что говорят ей те, кого она считает авторитетом. Ей можно внушить самые крамольные мысли, как змей внушил Еве заповедь нарушить один-единственный запрет, данный б-хом.
Мир вокруг нас погряз в дьявольской лжи, и моя душа впитывала эту ложь с детства. Я искренне верила во все то, что проповедовала, потому, что не было у меня вождя, способного привести меня в гавань божественной истины по морю лжи. Но у б-ха для каждого из нас есть план спасения. Он привел меня в руки Судьи Коннора. Я попала к нему, как жертва, но он прозрел мое состояние и одним-единственным словом срастил либеральный перелом в моей душе. Я раскаялась в своем пути, в том, что творила, и поклялась б-ху, что буду верной женой Коннора, чтобы загладить свои ошибки. Молю вас – не отвергайте меня! Вы видите слезы у меня на глазах? Мое спасение – в браке с Судьей Коннором Кроганом. Великий Пророк, послушайте, какова будет воля б-ха относительно меня. Узнайте у него, лгу ли я, или искренняя пред вашими очами… - и Тара замолкла. Большие Пятнадцать тоже молчали.
- Самый страшный гонитель Церкви некогда стал самым преданным Апостолом, - сказал Кроган. - Путь, который назначил мне б-х, мое служение – это противостояние злу. Я должен бороться со злом в любом месте и в любой форме. Какую же жену мне избрать? Неужели воспитанную в благочестии? Но эта душа нуждается во мне, и я хочу взять ее сестрой-женой. Откажете ли Вы мне в этом? Откажет ли мне б-х?
- Преосвященный Пророк, я… - начал первый советник. Пророк недовольно рыкнул что-то нечленораздельное, и тот затих.
- Мне кажется, - сказал первый апостол, - мы слышали довольно. В иное время я не стал бы выслушивать и половины сказанного, как и все мы. Но не сейчас. Вы все знаете преданность Коннора Крогана, его вражду против еретиков, разве нет?
Апостолы загудели, второй советник мелко закивал. Первый советник набычился. Первый апостол обернулся к Пророку и сказал:
- Итак, если бы решение было за мной, я бы не стал медлить, и разрешил нашему сыну Коннору этот брак. Но решение все-таки не за мной, а за б-хом, чьими устами говорит наш Пророк. Предлагаю дождаться, когда к нему придет откровение, и…
- Стойте, - остановил их Пророк. – Ни слова более – со мной говорит б-х.
Коннор чувствовал, как напряглись пальцы Тары, как вздрогнула ладонь Кэтрин. Откровение по графику? Конечно, могло быть и такое, но… скорее всего, старик просто принял решение, и решение это могло быть любым.
В душе же Коннор был вовсе не так спокоен, как казался внешне, и на то были свои причины…
* * *
Пока они были у Пророка, пошел снег. Коннор плотней закутался, и поблагодарил б-ха за то, что он надоумил его одеться потеплее и взять именно этот, теплый сагум. Молчаливый колесничий пророка отвез его к его Кафедре. Там Коннора ждала собственная колесница.
Перебравшись в салон, Коннор набрал по коммуникатору Кэтрин.
- Будь благословенна, милая, - сказал он голограмме жены. – Как день прошел?
- Как обычно, - пожала плечами Кэт. – Занимались с женами-сестрами детьми, потом читали в библиотеке. Пообедали, позанимались в гимнасии со старшими, сейчас в балинею пойдем. Тебя ждать к ужину?
- Не знаю, - сказал Коннор. – У меня дело от Пророка, может, я поужинаю в гостях.
- Ересь обнаружили? – заинтересовалась Кэтрин. Она помогала Коннору в работе – имея культурологическое образование, могла проконсультировать его, находя исторические параллели с древними ересями, уже отвергнутыми Церковью.
- Нет, - ответил Коннор. – Все прозаичнее, не ересь, не ведовство. Надо поговорить с одним человеком.
- О чем-то секретном? – спросила Кэт. Коннор мягко улыбнулся:
- О предписаниях Урим и Туммим в отношении брака.
- Я заинтригована, - сказала Кэтрин. – Кто-то из стариков решил, что десять не предел?
На самом деле, такое происходило довольно часто. Урим и Тумим ограничивали число жен десятью (Тумим при этом говорил, что пять из них могут быть «женами в отставке», с которыми можно не выполнять супружеский долг, но которых надо содержать). Но некоторые из священников и легатов, развращенные властью, стремились, так сказать, «разнообразить меню», а другие поругались со всеми своими женами и полагали, что новая жена внесет «свежую кровь» в отношения большой семьи. Приходилось Коннору навещать таких (по ночам», стаскивая с теплой постели, и проводить «разъяснительную беседу» на свежем воздухе. Первый визит, как правило, этим и ограничивался. Второй (а такое тоже бывало) давал право применить силу. Коннор не любил к этому прибегать, да и зачем наживать врагов? – но некоторые из Избранных уже ходили без обоих мизинцев, а одному Судье, который очень интересовался женой другого судьи, Коннор предельно аккуратно удалил глаз, ибо лучше войти в Царство Праведных с одним глазом, чем остаться вовне. Впрочем, судьей одноглазый пробыл недолго. Грех один не ходит, и вскоре он был обвинен в более тяжком преступлении и «исторгнут из народа своего», будучи застрелен при побеге…
- Да нет, - ответил Коннор, - скорее, наоборот. Приеду – расскажу, пока сам не очень понимаю, о чем идет речь.
- Благослови тебя б-х, муж мой, - кивнула Кэт. – Если не будешь оставаться на ужин, сообщи. Мы с сестрами подождем с трапезой.
- Благословение б-ха на тебе, жена, - ответил Коннор. – Благослови им сестер-жен и детей.
- Благословенно царство, - ответила Кэт, и отключила связь. Коннор выглянул в окно – За окном кружил снег. Как и в ту ночь…
* * *
Тогда они жили в своем доме в пригороде Солт-Лейк-Сити, в элитном квартале, где жили Судьи, Апостолы и другие высокопоставленные мормоны. Их дом стоял на самом краю района, дальше начиналась степь, и в степь выходили окна их с Кэт спальни.
Он оставил подруг на кухне, и ушел спать. Завтра на службу. Коннор в те дни был перегружен службой, не то, что сейчас…
Он проснулся от того, что Кэтрин прижалась к нему своим обнаженным телом. Коннор почувствовал возбуждение, но не стал приставать к жене: ей, наверно, тоже непросто. Но Кэт, к удивлению, сама начала целовать его, приподнявшись на локте. Это было странно; Кэт не была такой уж скромницей, хотя и хранила целомудрие до брака. Тем не менее, она никогда не выступала инициатором, ожидая инициативы от него.
Вкус ее губ… его нельзя было спутать ни с чем. Но Коннор, какое-то время, был уверен, что проснулся не совсем. Он чувствовал губы Кэт, он касался своим языком ее языка – и, вместе с тем, он ощущал, как губы касаются его тела, его груди, живота, бедер…
Когда он все понял, Кэт сразу поняла это. На миг отстранившись, она сказала:
- Не делай ничего. Не надо. Это нужно для меня. Для тебя. Для нас.
- Но Кэт… - простонал Коннор, чувствуя, как чужие губы касаются там, где дотоле касалась только его жена, обхватывая по-другому, по-другому вбирая в себя…
- Я хочу этого, - сказала Кэтрин тихо. – Я приняла такое решение. Мы не можем противиться тому, что надлежит: и Пятнадцать, и Пророк Вашингтон – все говорят, что такова воля б-ха. Пусть это будет та, кому я доверяю, кого я люблю, как сестру…
Коннор не мог сопротивляться этому двойному натиску, тем более, что Тара, невидимая, потому, что Кэт прилегла ему на грудь и закрывала обзор, оказалась, пусть и неумелой, но очень способной. Но Кэт, дирижировавшая всем процессом, не позволила ей завершить действо. Она сползла вниз, и что-то зашептала Таре. Та отстранилась, выпрямилась так, что Коннор увидел ее сильное, смуглое тело, маленькую, но красиво очерченную грудь и рассыпавшиеся по плечам темные волосы, и, быстро перебросив стройную ногу через Коннора, оседлала его страсть. Коннор почувствовал легкое сопротивление, хотя Тара была готова к продолжению, даже более, чем. В ней вообще оказалось намного больше нерастраченного потенциала, чем в нежной, но быстро устававшей Кэт. Коннор видел, как Кэтрин помогает подруге принять в себя его страсть, как ее ладонь гладит смуглые бедра Тары, поднимается по животу к груди…
Это возбуждало. Это было греховным и запретным, по тем правилам, по которым воспитывался Коннор, даже по новым правилам, и тем, которые установили с объявлением второй Нефийской республики, и даже с тем странным писанием Урим, которое, как утверждал мятежный Пророк Вашингтон, он получил от б-ха на горе Хорив, как некогда Моисей. И все-таки, это было правильным. Коннор не мог объяснить, почему так, это потом он нашел нужные слова, но уже после того, как подарил Таре наслаждение и получил такое-же взамен.
Хотя, конечно, не сразу. Сначала они лежали втроем на кровати: Тара справа, Кэтрин – слева, положив голову на грудь мужа. Он обнимал их обеих, они гладили его и целовали – в полном молчании, и так, что Коннор вновь почувствовал возбуждение. Он притянул к себе Кэт, и она сразу все поняла. Он овладел ею сверху, как это бывало чаще всего. Тара лежала рядом и смотрела, но Коннора ничуть это не смущало. Когда Кэт достигла пика наслаждения, Коннор увидел, что она сжала ладонь подруги, словно пытаясь передать ей немного своего удовольствия.
С Кэт он провел немного больше времени; один раз разрядившись, Коннор медленнее достиг вершины. После двух раз подряд он чувствовал себя обессиленным, но не уснул, а, оставив сонных женщин в объятиях друг друга, подошел к столу и вытащил старую Библию.
* * *
- Так мне говорит б-х, - сказал Пророк. – Пусть сын твой Коннор приведет мне хоть одно слово из Священного писания, которое послужит основанием этого брака, и я одобрю его.
Коннор к этому был готов:
- Если же кто-то встретится с девицею необрученною, - процитировал он из Второзакония, - и схватит ее, и ляжет с ней, и застанут их, то лежавший с нею должен дать отцу отроковицы пятьдесят сиклей серебра, а она пусть будет его женою.
- Девицу? – возмутился первый советник. – И где здесь девица?
- Я свидетель, - сказала Кэт, - что означенная Тара, которую мой муж желает взять себе сестрой-женой, была девицей до того, как он ее, хм, опорочил.
- Это заговор, - бормотал Советник.
- Это не заговор, - спокойно отвечал Коннор. – Разве не призваны мы к любви, разве б-х не сказал нам: любите друг друга? Я не стану разводиться ни с одной из своих жен, и не буду прелюбодействовать от них, как… не важно, - он замолчал, но первый советник, все-таки, едва заметно смутился.
Будь на месте Коннора кто-то другой, кто-то менее способный за себя постоять – исход, наверно, был бы другим. Но Судья Кроган знал их всех, знал их маленькие, постыдные грешки, до которых б-ху, наверно, не было дела. Но эти грешки могли лечь несмываемым пятном на репутацию каждого. Даже Пророка, не способного пророчествовать…
«Если Пророк скажет Именем Господа, но слово его не сбудется, не исполнится, то не Господь говорит с ним. Но говорил сие слово Пророк по дерзости своей – не бойся его».
Коннор не боялся никого. Даже Вашингтона, однажды спустившегося с горы, полыхавшей термоядерным пламенем, неся в руках сияющий изнутри Урим. Потому, что ни один из известных ему Пророков не оказался истинным по этому критерию. Коннор быстро определил это, хотя что мормоны всегда хорошо умели, так это говорить обтекаемо и делать вид, что они предсказывали именно то, что произошло, даже если их предыдущие «пророчества» были прямо противоположными по смыслу. И даже Вашингтон не избежал ложных пророчеств, хотя он, признаться, был лучше других, и, кажется, искренне верил, что кто-то говорил с ним из огня…
Но знамения происходили, чудеса случались, некоторые пророчества сбывались, и Коннор не сомневался, что б-х благоволит его народу и его Церкви. Но, конечно, не этой гнилой верхушке, и уж точно не хитрой лисе Сэму. Хотя именно Сэм сказал решающее слово, когда Первый советник, получив тычок от Судьи, смущенно промолчал, а второй – трусливо воздержался от коментариев.
- Что же, - сказал Первый апостол Сэм Исраэль, - я думаю, этого довольно. Очевидно, б-х благоволит Судье Коннору, а сам он своим беспорочным служением и усердием в борьбе с мерзкой ересью Вашингтона Вурста доказал, что б-жье покровительство на нем. И даже если женщина эта и творила дела предосудительные – то Писание дает нам довольно примеров кающихся грешниц. Добрый муж, знающий закон – лучшее средство для укрощения строптивости. Но все мы смиренно ждем воли б-жьей.
- Что ж, - пропыхтел Пророк с облегчением. – Как мне сказал б-х, он доволен ответом, но строго взыщет с Судьи Коннора, если его сестра-жена совершит грех. Это будет его грех. Пусть удержат у него месячное денежное довольствие, пусть также он три дня не прикасается ни к какой пище, и ничего, кроме воды, не входит в уста его. И жена его Кэтрин, и сестра-жена Тара пусть не едят пищи и пьют только воду в это время. Очистившись, пусть предстанет он перед нами, и мы примем его брак, как свершившийся перед б-хом. Апостол Сэм, запрограммируйте для них шоковые браслеты, чтобы они не думали, что приговор может быть обойден…
* * *
Машина остановилась у мрачного вида ворот, затем, поскольку ворота были распахнуты настежь, въехала в регио визитатес – двор приездов дворца. В домус магнус светили только два окна. Коннор вышел из машины, набросив на голову капюшон, скрывающий его лицо в тени. «Ни охраны, ни привратника», - думал он. – «Рабов, наверно, тоже нет. Хозяин дома один? Странно…»
Он поднялся по ступеням крыльца, и остановился у двери. Дверь была закрыта, но на ней была архаичная панель домофона. Такие сейчас можно было встретить разве что в самых бедных инсулах.
Коннор вызвал виртуальную клавиатуру и нажал на вызов. Ответили ему не сразу:
- Кто там? – голос показался Коннору смутно знакомым. – Мудрейший Коннор, это Вы?
- Да, - ответил Коннор, - а Вы…?
- Трибун Джейсон Рекс, - ответил голос, - в смысле, Судья Гнева Джейсон Рекс. Все не привыкну. Эта штука отсюда не открывается. Подождите немного, я уже спускаюсь к Вам.
Дверь распахнулась, и Коннор буквально окаменел. Открыл ему мужчина в домашнем – брюках и плотной тунике с закатанными рукавами, такие раньше назывались рубахами лесоруба, кажется, эта была от Вурлих. Впрочем, брюки тоже, скорее всего, были джинсами «Ливайс», а котурны – кроссовками Пума или Найк. Но поразило Коннора вовсе не это…
- Мы только переехали, - извиняющимся тоном сказал мужчина. – Черт, мы с Вами точно раньше не встречались? Ваш голос мне чертовски знаком… да проходите уже, чего Вы застыли?
Вместо ответа Коннор сбросил капюшон, и не мог не отметить, что хозяин дома тут же замер, как он сам до того.
- Ну, ни хрена ж себе… - протянул Судья Рекс. – Что за херня? Это что, розыгрыш такой?
[1] Мизерикорд – принадлежность священнического облачения, крестообразный стилет. Предназначен для ритуальных действий;
[2] Значение различных терминов, применяемых в Царстве праведных см.глоссарий;
[3] Коэмпция – объявление о намерении заключить брак в том случае, если у объявляющего нет кандидата на роль супруги (супруга). Для женщин коэмпция (вендикция) была периодом между наступлением физической готовности к браку (восемнадцать лет) и собственно сватовством. Иногда браки заключались до начала вендикции (но в свои права супруг вступал только после достижения женой совершеннолетия – конферативный брак). Мужчины объявляли коэмпцию при желании и наличии возможности;