Нам предстоит осветить три наиболее влиятельных этических системы — Аристотеля, Канта и Дж. Э. Мура — каждая из которых задала принципиально новый вектор развития исследований морали.
Понятие «этика» входит в название трех сочинений Аристотеля, посвященных проблема нравственности: «Никомахова этика», «Евдемова этика», «Большая этика». Аристотель говорил об этике по крайней мере в трех смыслах: как об этической теории, этических книгах и этической практике. Впрочем, этические размышления начались с утверждения того, что обычая и нравы людей изменчивы и разнообразны. Сократ считал, что при оценке различных нравов и выборе между ними следует руководствоваться суждениями разума. Платон развернул это положение в учение о том, что человек может быть нравственно совершенным только в идеально организованном государстве, управление которого доверено философам.
По мнению Аристотеля (384—322 до н.э.), добродетель изучают практические науки, или науки о деятельности. Целью этики являются поступки, она имеет дело с проявляемым в поступках людей благом. Тем самым этику как практическую философию Аристотель отличал от философии теоретической, созерцательной (т.е. метафизики).исходным пунктом этики является опыт общественной жизни. Мышление, разум — это то, чем человек отличается от животных, его характеристическое свойство как человека. Разумеется, с животными его объединяет такие характеристики, как раздражимость и способность свободного перемещения в пространстве благодаря движениям тела. Кроме того, с растениями его объединяет способность к питанию и размножению. Душа человека соприкасается с основами растительного и животного мира как «первая энтелехия тела»; с ними не связан интеллект, который пассивен как вместилище идей, активен и вместе с тем бессмертен, как пытливая мысль. Эта «теоретическая жизнь», как следует из аристотелевского учения, одновременно является центром, где заключены высшие теоретические добродетели и истинное блаженство.
Напротив, нравственные добродетели – это обладание серединой между избытком страсти и ее недостатком. Здесь важно напомнить принцип золотой середины, который Аристотель применял и в своих этических, и в своих эстетических исследованиях: с его точки зрения каждая добродетель представляет собой нечто среднее между двумя (предосудительными) крайностями: сдержанность — между необузданностью и бесчувственностью; храбрость — между безрассудной смелостью и трусливостью; справедливость — между неправыми делами и несправедливыми страданиями (этой добродетели он уделяет особое внимание); щедрость — между скупостью и расточительностью; кротость — между вспыльчивостью и неспособностью к справедливому гневу. Подобным же образом он определяет и честолюбие, благородство, участие, стыдливость.
Смысл же умственной добродетели заключается в том, что она посредством знания должна довести человеческую жизнь до совершенства и даровать человеку счастье. Именно с этого утверждения начинается «Никомахова этика» Аристотеля: «Всякий человек от природы стремится к благу»; в этом смысле, принято говорить об эвдемоническом характере аристотелевской этики (от греч. εὐδαιμονία — счастье). Используя метод от противного, Философ выдвигает множество понятий, достойных считаться добродетелью. Но в итоге достоверно можно утверждать, что таких остается лишь две — рассудительность (или способность делать правильные выводы на основании жизненного опыта) и мудрость (касающаяся знания неизменных оснований мироустройства, принципов гармонии, истина, блага и красоты), каждая из которых ведет к собственному пониманию высшего блага. Вкратце можно сказать, что рассудительность ведает о пользе для человека и общества, а мудрость обладает знанием бесполезных для подлунного мира вещей, но самых прекрасных из всего, что доступно умозрению человека.
Иммануил Кант (1724—1804) сделал важный вклад в этическую теорию, предложив в своих работах («Критика практического разума», «Основоположения метафизики нравов», «Метафизика нравов» и др.) разработанную этику долга. Его собственно этическое учение исходит из того, что, хотя разум не способен понять предметы чисто априорно, то есть без опыта, однако он может определять волю человека и его практическое поведение. При этом оказывается, что по своему «эмпирическому» характеру (как личность) человек стоит ниже законов природы, находится под влиянием внешних сил, законов природы, короче, человек детерминирован и несвободен. Согласно своему «познающему» характеру (как индивидуальность) он свободен и следует только своему практическому разуму. Закон морали, которому он при этом следует, — это категорический императив; иначе говоря, важно не стремление к счастью (эвдемонология), направленное на достижение внешних благ, не любовь или симпатия делают поступок моральным, а одно только уважение морального закона и следование долгу. Такая этика долга дает не теоретическую, а практическую уверенность в свободе морального поступка, в бессмертии морально поступающего лица, поскольку в этой жизни он не имеет права на вознаграждение за свою моральность, дает уверенность в Боге как гаранте моральности и награды за нее. Эти три убеждения Кант называет «практическими постулатами» Бога, свободы и бессмертия.
Учение о категорическом императиве (непреложном нравственном законе) нередко расценивается учеными как сердце кантовской этики.[1] Самая известная формулировка его: «Всегда поступай так, чтобы максима твоей воли в любой момент могла стать основой всеобщего законодательства». Под максимой понимается принцип, согласно которому человек совершает поступок. Тот или иной моральный поступок всегда следует рассматривать как всеобщий, или как такой закон, по которому будут жить все люди. Например, если мы утверждаем, что лгать нельзя, то из этого следует, что лгать нельзя ни при каких обстоятельствах; значит, такое распространенное понятие как «ложь во спасение» несостоятельно, и на вопрос, например, преступника о том, действительно ли у вас в доме укрылся ваш друг, необходимо отвечать правду и только правду.
Существует еще две формулировки категорического императива. Моральность независима ни от внешней, эмпирической цели, следует признать, что единственной разумной целью морали может быть только сама нравственная личность. Поэтому вторая его формулировка такова: «Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству». Поступая так, мы сами возвышаемся до морального существа и другого воспринимаем как носителя автономной воли. Наконец, третьей формулировкой категорического императива является утверждение о том, что идея воли каждого разумного существа понимается относится к воле, устанавливающей всеобщие законы. Иными словами, мы сами исполняем категорический императив, и делаем это добровольно. Иначе говоря, этим тезисом Кант поясняет, что означает положение об автономии воли; вот его слова: «В личности нет ничего возвышенного, поскольку она подчиняется моральному закону, но в ней есть нечто возвышенное, поскольку она устанавливает этот закон и только потому ему подчиняется».[2]
Третьим важным учением в истории исследований нравственности стала концепция метаэтики (так называемый «аксиологический интуитивизм»), изложенная английским философом Джорджем Эдвардом Муром (1873—1958) в работе «Principia Ethica» (1903). Одновременно это понятие — метаэтика — применяется к разделу этической теории, посвященному методологическим и логическим проблемам научного познания морали, установления критерия обоснованности принципов и аксиоматики этическим систем, анализу понятийного аппарата этики, способам концептуализации морали. Кроме того, такое название относится и к направлению в англо-американской этике 1920-х—60-х гг., слитое воедино с логическим позитивизмом, аналитической и лингвистической философией, сосредоточенное главным образом на логическом прояснении ценностных значений и их функционировании в моральном языке, которое знаменует возвращение этики на позиции гносеологии морали, на позиции рационализма и философского опыта, освобожденного от груза метафизики, авторитаризма, догматизма, идеализма и субъективного морализирования (работы Г. Причарда, У. Д. Росса, А. Айера, С. Тулмина и др.).
Сам Дж. Э. Мур был философом либеральной викторианской эпохи, участник кружка «кембриджских апостолов», друг и единомышленник Б. Рассела и Л. Витгенштейна, в своей скандальной и многообещающей[3] книге, по сути дела, дискредитировал всю историю этики, поскольку бросил ей обвинение в «натуралистической ошибке» и тем самым упрекнул ее в ненаучности, бессмысленности и даже в нечестности. Традиционна этика не нашла, что возразить на предъявленный ей ультиматум. Под «натуралистической ошибкой» понимается, что этика преподносит под видом учения о моральных ценностей некую прагматическую доктрину, отражающую фетишистское сознание, превращает добро в естественное предметное свойство, является псевдоморальной философией. Этика поведения и этика мировоззрения выступают подлогом. Согласно Муру, для этики имеют значение не поступки и убеждения, а знание и аргументы.
Чтобы спастись от эпистемологического отчаяния и представить этику наукой, Дж. Э. Мур пробует сначала использовать метод нейтрализации контекста, или изоляции морали (суждения о ценности) от опыта (суждения о фактах), затем исследует возможность определения добра как основного этического понятия. Он приходит к выводу о том, что этика бессильна показать и доказать существование добра как чувственно воспринимаемого, или естественного, свойства и не может дать его теоретические дефиниции. Поэтому Дж. Э. Мур приходит к аксиоматизации этики и предлагает считать добро простым понятием мышления, объективной ценностью, не анализируемой неестественной и неопределимой сущностью (или «внутренне присущей ценностью»), которая действительна для морального сознания, но не доступна для этической теории. Аксиоматика добра является опорой объективности ценностных суждений. Обычные же критерии истинности, основанные на фактах, не применимы к ценностным высказываниям.
Предпочтение каких-либо целей и ценностей другим не имеет объективных оснований. Родоначальник метаэтики занимает в этике позицию агностицизма. В отсутствие достаточных доказательств вступает в силу интуиция. Это значит, что добро (моральная ценность) не может стать предметом философского дискурса и интерпретации, систематического рассмотрения, а остается на усмотрение здравого смысла, старомодного и все упрощающего разума. Вещи являются тем, чем они кажутся; представления о добре являются либо тривиальными, либо ложными. Перспективы взаимопонимания в обществе ненадежны, и добро не существует в коллективном опыте. Истинными являются те высказывания о ценности, против которых не возникает возражений. Возможность консенсуса тем самым сохраняется, но логический анализ используется уже не для познания, а для достижения согласия между мыслящими субъектами. Мура как теоретика поэтому называют еще сторонником «философией здравого смысла».
Вообще же последователи доктрины метаэтики придерживаются позиций плюрализма и толерантности в морали. Моральные суждения относительны и конвенциональны, императивны и экспрессивны, среди них есть истинные и ложные, но нельзя узнать, какие именно из них истинные, а какие ложные. Противоречащие друг другу суждения возможны только в вопросах о фактах. Правильность, непротиворечивость и нормальность как определенные составляющие научного идеала становятся жизненными ориентирами. Правильность суждений не зависит от моральной мотивации, а моральная позиция оказывается тождественной позиции «беспристрастного наблюдателя».