СТАРЬЕВЩИК, фантастический рассказ
От автора: Лет пятнадцать назад я написал фантастический роман «Новые цитадели Земли, Inc», посвященный Большому проекту – созданию на Земле трех гигантских Цитаделей Культуры, которые могут с течением времени изменить наш прогнивший, склонный к самоубийству мир. Три Цитадели: на т.н. «вечном материке» в горном Алтае, на острове Крит, а также в Скалистых горах (США) должны были послужить гигантскими рычагами, которые призваны были заменить нынешний базис земной цивилизации: Политику и Экономику, на другой, более позитивный базис – Культуру в самом широком смысле этого слова. Сейчас, как известно, культура - это всего лишь надстройка, которая мало влияет на земную цивилизацию.
Этот роман стал единственным из моих 46 книг, который за прошедшие годы так и не был нигде опубликован. Все мои издатели, даже такие смелые как «Эксмо», где я издал более 20 книг, дружно отказались от этого романа. Объяснения были очень смутными типа «страшновато!», «что скажут наши друзья-либералы?», «пусть роман полежит до лучших времен» и так далее.
Возможно, главной причиной этих страхов стал цикл моих вставных новелл о довольно далеком (тогда) будущем нашей страны, который я тогда назвал «Сны о России, 2052 год». Россия там отказалась от Большого проекта и была представлена разоренной, униженной, попавшей в глубокую зависимость от стран Запада и якобы «дружественного» нам Китая.
В то время вроде бы ничего не предсказывало такого хода события – кроме моих снов! Но мало ли что и кому снится, решили мои очень осторожные издатели.
К счастью, идея трех гигантских Цитаделей Земли получила развитие, причем на сотни лет вперед, в большом цикле моих фантастических романов из цикла «Звездный волк». Эти 15 романов получили большую популярность и были изданы (и неоднократно переизданы) большими тиражами в том же издательстве «Эксмо», который некогда отказался от публикации корневого романа «Новые пирамиды Земли, Inc». И очень жаль! Этот роман мне дорог еще тем, что в нем впервые появился орионец по имени Вольга, который и предложил миру свой грандиозный проект – и более того, нашел способы для его реализации.
И вот прошло пятнадцать лет, и вдруг выяснилось, что все мои сны вполне могут стать явью! Запад руками украинцев, пропитанных за 30 лет «незалежности» патологической ненавистью ко всему русскому, начал войну на разрушение не только экономики нашей страны, но и всей русской цивилизации! Не зря говорится: нет более страшных врагов, чем завистливые родственники.
Но с другой стороны, очень много вроде бы «наших» людей праволиберальных взглядов (я называю их как и многих своих хейтеров «америкашками») либо убежали словно тараканы на свои заранее подготовленные запасные аэродромы, либо сейчас через ю-туб и другие информационные каналы внушают молодежи мысль о том, что Россия непременно проиграет в этой войне с западным миром, и неизбежно вернется в «мировое цивилизованное сообщество», разумеется, вновь в подчиненном положении сырьевого придатка. Как сказал один из трусливых героев гайдаевской комедии «Кац предлагает сдаться!»
И что же будет после такой сдачи всех наших позиций? Наступит новый «ельцинский рай» начала 90-х годов, когда наша страна полностью прогнулась под натиском наших «партнеров»? Или случится нечто другое?
Как оказалось, цикл новелл «Сны о России, 2052 год» во многом отвечает на эти вопросы. Две новеллы вы уже могли прочесть в этом канале: «Оцифрованный рай: На берегу» и «Люди трассы». Следующий рассказ «Старьевщик» посвящен «райской жизни» в русской глубинке, где и сейчас творится невесть что. Но это могут быть только цветочки, если я прав и программа по уничтожению России будет выполнена, и мы сдадимся на милость победителей. Тысячелетняя империя может окончательно рухнуть…
Правда, завершающая новелла этого цикла, который теперь я называю «Россия 2052: если мы сейчас уступим…», называется «Надежда». Но до этой надежды еще надо дожить!
СТАРЬЕВЩИК
… Эх, и славно же погулял Мойша на свадьбе своей младшей дочери Сары и турка по имени Турган! Счастливый отец пригласил в гости почти всех жителей небольшого города Израэль (бывший город Кострома), что стоит в верховьях Волги. Три дня евреи, грузины, татары, греки, молдаване, казахи, немцы, китайцы, русские, корейцы, эфиопы и прочие обыватели не отходили от праздничных столов, что были расставлены на улицах всего города. Они пили молодое яблочное вино, самогон и чачу, ели мацу, плясали «Шер» и кадриль, пели «Тумбалалайку» и «Гевейну шалом алейхем», прославляли новобрачных и желая им счастья и многих детей. Конечно, не обошлось без драк и поножовщины, не без этого.
Вечером второго дня, изрядно нагрузившись, эфиопы вместе с татарами ворвались в порт, напоили охрану рыболовецкой артели и вывели на Волгу два баркаса. Как назло, поднялся шторм, и один баркас перевернулся и пошел ко дну, а второй сел на мели. Несколько человек в темноте упали за борт и утонули. А может, не утонули, а попросту воспользовались случаем и сбежали от своих сварливых жен. Ну что ж, на свадьбах бывает и не такое. А закончился пир пожаром, что едва не уничтожил восточный квартал старого города. Словом, погуляли широко, по-русски!
Наутро четвертого дня Мойша проснулся с пением петухов. Ступая на цыпочках, чтобы не разбудить многочисленных гостей своего гостеприимного дома, он спустился в гараж, где стояли старые, но вполне пригодные для езды «Медседес» и «Ролс-Ройс». Напевая что-то себе под нос, Мойша равнодушно прошел мимо них, даже не взглянув на лоснящиеся, полированные бока. Подойдя к дальней стене гаража, он открыл потайную дверь, и оказался в конюшне. Старый мерин Багир находился в стойле и меланхолично жевал овес.
Мойша любовно похлопал коня по округлому крупу, а потом направился к вешалке, где висел старый, видавший виды черный костюм и широкополая шляпа. Переодевшись, он надел американские солдатские ботинки и стал запрягать лошадь в повозку.
С первыми лучами солнца Мойша выехал из Израэля и, дружески похлестывая лошадь, направился к северному тракту. Мимо проплывали старые, заброшенные каменные громады, зияя пустыми глазницами окон. Ветер нес по растрескавшемуся асфальту пыль и пожухлые листья, по небу быстро летели серые облака, но на сердце пожилого еврея было легко и светло, и он пел:
Посох мой, моя свобода -
Сердцевина бытия,
Скоро ли истиной народа
Станет истина моя?
Я земле не поклонился,
Прежде, чем себя нашел;
Посох взял, развеселился.
И в далекий мир пошел.
А снега на черных пашнях
Не растают никогда,
И печаль моих домашних
Мне по-прежнему чужда.
Снег растает на утесах,
Солнцем истины палим.
Прав народ, вручивший посох
Мне, увидевшему Рим!
(О.Мандельштам)
Выехав на тракт, Мойша остановил повозку и, повернувшись, поклонился славному Израэлю, бывшему городу Костроме.
- Не поминай меня лихом, жена Мара! Не плачьте дочери, Сара, Ирина и Варвара. Ваш добрый Мойша сполна выполнил свой отцовский долг. Все вы выданы замуж за богатых и уважаемых людей. Каждой я оставил хорошее наследство, каждой купил по дому и по хорошей машине. У всех на банковских счетах денег столько, что хватит не только вам, но и вашим детям и внукам. Счастья всем вам и процветания! А если станет вам невмочь в славном городе Израэль, то в Земле Обетованной, в священном городе Иерусалиме, ждут вас хорошие квартиры. Ваш добрый Мойша обо всем подумал и обо всех позаботился. А теперь настала пора позаботиться о душе, ибо она у меня болит. Эй, Багир, пошел, чего заснул!
Весь день Мойша ехал по тракту, что вел на север, в сторону Инь-Дзяо, некогда города Вологда. Трижды ему попадались встречные автомобили, и ученый горьким опытом Мойша заранее доставал из-под сиденья обрез. Но машины с грохотом и лязгом проносились мимо, и каждый раз пожилой еврей облегченно переводил дыхание и крестился так, как это было принято у православных. Разбой на дорогах с каждым годом становился все более обычным делом, и если бы не катастрофическая нехватка в стране патронов, то путешествия вообще были бы невозможны. А так ничего, терпимо.
Днем, после короткого, но сильного дождя, намокшая повозка выехала на главную улицу какой-то большой деревни. Табличка у дороги покосилась и так выцвела, что названия Мойша так и не смог прочитать. Да и что за важность? Все равно деревня давно умерла. По улицам бродили дикие рыжие кошки, на обвалившихся крышах домов росли молоденькие березки. Проезжая мимо бывшего православного храма Мойша встал со стремян и перекрестившись, поклонился. Больно было глядеть на обшарпанные стены с неприличными надписями, сделанными по белому углем, и особенно на ребра разоренных куполов, с которых была варварски содрана вся медь.
- Эх, что делается, - вздыхал Мойша, направляя повозку к покосившемуся мосту через быструю мутную реку. – Отец говорил, что в его молодые годы многие православные храмы были заново отстроены и любовно отреставрированы. И куда все подевалось? А куда вообще уплывает жизнь, к каким берегам? Мойша не знает, хотя много пожил и многое повидал. Хорошо хоть на Руси остались синагоги, мечети и костелы. Бог не ушел с этой многострадальной земли, он только стал зваться по-другому.
За деревней тракт неожиданно закончился, и пошла какая-то каша из асфальта, гравия и осколков бетона. Такое Мойша и раньше видал. По-видимому, здесь когда-то прошла большая колонна танков или тяжелых ракетных комплексов. Тысячи гусениц размололи покрытие в крошево.
Багир некоторое время мужественно тянул повозку, утопая в крошеве по щиколотку, но потом Мойша сжалился и свернул на поле. Оно густо заросло травой, но все же было куда ровнее, чем бывшая дорога. Наверное, когда-то здесь растили пшеницу или рожь, но ныне да самого горизонта вдаль уходило волнистое поле, заросшее травой. И нигде не было видно ни одной деревни, ни одного человека, только орел-степняк плыл в синем горячем небе, зорко выглядывая какую-то мелкую добычу.
- И сколько же на Руси земли! – сокрушенно вздыхал Мойша, качая головой. – Куда не поедешь, поля уходят на тысячи миль, туда, где Землю, наверное, держат три кита. Любой еврей, китаец или немец на одном таком поле сделал бы целое состояние, и дал бы работу и еду тысяче человек. А в этой стране нет ничего: ни богатства, ни работы, ни еды, ни даже людей. Все что можно, разворовано и вывезено в Европу, Америку и даже в Африку. Говорят, Душа Мира крепка русским духом, а где он здесь, дух-то этот? Одна трава только и осталась…
Наконец, вдали, у березовой рощи, Мойша увидел несколько десятков изб. Они выглядели вполне пристойно, и на некоторых даже виднелись железные крыши. А когда зоркий Мойша разглядел, что на столбах висят провода, то его настроение тотчас поднялось. Электрические провода были верным призраком того, что жизнь в деревне еще теплилась.
Повозка, отчаянно скрипя и раскачиваясь, пересекла поле и к вечеру выехала на деревенскую улицу. Увидев гусей, беспечно бултыхавшихся в грязном пруду, Мойша пришел в восторг, словно обнаружил жизнь на Марсе. Он достал медный рожок, и начал призывно дудеть.
Спустя несколько минут вокруг повозки столпились человек двадцать ребятишек. Лица их были худыми, со следами оспы, но ни у кого не было видно следов парафейса, превращавшего лицо в безжизненную маску.
- Дядь, ты чего привез? – спросила девочка лет пяти, сияя возбужденными глазами. – У тебя конфеты есть?
- Есть, - кивнул с широкой улыбкой Мойша. – И леденцы, и петушки на палочке, и даже шоколадные плитки! Вы ели когда-нибудь шоколад, дети?
Ребята недоуменно переглянулись. Видно, они никогда даже не слышали такое слово - шоколад.
- А пугачи, что громко стреляют? - спросил черноволосый мальчик лет восьми, ну сущий цыганенок.
Мойша повернулся, открыл полог повозки и достал из коробки новенький серебристый пугач, что громко стрелял бумажными патронами.
Ребята охнули, увидев такое чудо. И тут со всех сторон посыпались словно горох вопросы:
- А мобили с мультиками? А сказки с картинками? А печенье? А цветные карандаши? А блокноты с белой бумагой? А интеренет-браслеты? А «пищалки», чтобы отгонять назойливых комаров? А хоть какие-нибудь книжки для маленьких? А лекарства для моей бабушки? А…
Мойша сидел, словно окаменев, и смотрел на возбужденных детей. На глазах его навернулись слезы. Он понял, что у этих ребятишек не было ничего. Вообще ничего.
- Все у меня есть, даже то, о чем вы и не слыхивали, - выдавив из себя улыбку, сказал он. – Могу это обменять на все что угодно, на любую тряпку. На то я и старьевщик!
Рыжий паренек, у которого левая рука была чуть ли не в два раза длиннее другой, с сомнением буркнул:
- Ну да, нашелся добряк. Небось, заставишь меня взамен пугача из дома серебряные вилки принести, или мамкину шубейку… Так шубейки у нее уже нет, я ее прошлой весной за карманный фонарик одному старьевщику вроде тебя отдал. Ну и отодрал тогда меня отец, до сих пор сесть на лавку больно!
Мойша сглотнул. «Сволочи, - подумал он. – Какие же люди порой бывают сволочи!»
Широко улыбнувшись, он сказал:
- Не бойся рыжик, это тебе не настоящий старьевщик попался, а жулик какой-то. Мы, настоящие старьевщики, ничего взамен за подарки не берем, особенно у детишек. Да и что с вас взять-то – рваные портки? А сейчас погодите немного…
Он забрался в фургон и начал лихорадочно рыться в коробах и ящиках, набирая подарки для деревенских ребятишек. А когда выбрался наружу, держа в охапке цветные пакеты с живыми голографическими картинками, то увидел, что ребятишек словно ветром сдуло. Рядом с повозкой стоял невысокий, обросший щетиной голубоглазый мужичок примерно его возраста, в поношенной гимнастерке, выцветших джинсах и керзовых сапогах. В руках деревенский житель держал автомат.
- А ну-ка слезай, жидовская морда, - хрипло потребовал он.
Мойша вздохнул и, положив подарки на сиденье, спрыгнул на землю. И тотчас получил страшный удар прикладом в лицо.
Очнувшись, он увидел, что сидит на земле. По лицу струилась кровь, во рту что-то похрустывало. Оказалось – выбитые зубы.
- Славно… приложился… - захрипел Мойша, вытирая ладонью кровь с разбитых губ. – По-русски…
Мужчина нагнулся и с размаху ткнул ему дулом автомата в плечо так, что даже кости затрещали.
- Могу если надо, врезать хоть по-русски, хоть по-татарски, - с ухмылкой заявил он. – А еще могу устроить тебе, урод, китайскую пытку. Всякое я повидал, когда скитался по шарику земному, всякого дерьма нахлебался. Но горше мне никогда не было, когда вернулся я на родину, и увидел полный разор и разруху. А кто виноват в этом, а? Ваше проклятое племя! Всю Русь вы разграбили да за границу вывезли. А нас, русских людей, кормили всякой заморской дрянью, от которой даже слоны в зоопарке мрут словно мухи. Но тебе и этого мало, гаденыш! Ты зачем к нам в деревню приехал? Небось, думаешь, что ребятишки за твои вшивые леденцы из домов принесут монеты серебряные да вещи ценные. Гад, кровопийца, сволочь... Ну вставай, Абрам, я тебя сейчас казнить стану.
Мойша выплюнул выбитые зубы, вытер кровь и с трудом поднялся на ноги.
- Надо бы начала подарки ребятишкам раздать, - сипло произнес он, ощущая неприятную пустоту во рту. – Обещал ведь, нехорошо детей обманывать…
Коротышка поморщился.
- Не хватало наших детей всякой отравой кормить! Небось, все твои конфеты отравлены, а в печенье вместо изюма подсыпаны дохлые тараканы. Когда тебя, гада, кончу, то погляжу, что из твоего барахла надо на свалку выбросить, а что на месте сжечь. Может, ты чуму какую нам привез, или рейк? От вас, сволоты иудейской, чего хочешь можно ждать. Иисуса Христа предали!
Мойша вздохнул.
- Э-эх, и дурак ты, Иван. Тараканы – они не в печенье, а в голове твоей. Иисус Христос – разве он был не иудей? А Иуды… они во всех народах встречаются. Скажешь, среди русичей таких Иуд не было? Да ты лучше погляди вокруг, чем про древние легенды вспоминать!.. К тому же, главный грех все-таки лежит на римских легионерах, которые казнили Христа, но почему-то история с них все списала. Разве кто-то напоминает нынешним итальянцам о великом грехе их предков? Никто не напоминает. Напротив, именно в Риме находится вот уже многие века резиденция Папы. Мойша не понимает этого!.. Ладно, куда мне идти-то?
На лице коротышки появилось нечто вроде недоумения. Он явно не ожидал такой покорности от жертвы.
- Хм-м… даже не знаю, где кончить такого почетного гостя, - задумчиво процедил он. – Давно к нам в глухомань иудеи не заезжали – да и что с нас взять-то?.. Может, отвести тебя в Попов овраг? Здесь близко, и земля внизу хорошая, мягкая – легко тебя закапывать будет. Но там осталась старая часовенка, крест еще стоит… Нет, для смертоубийства место не подходящее.
- Верно, не подходящее, - согласился Мойша. – Нехорошо, если Бог увидит, как ты кончаешь меня возле святого места.
- Давай, возле кладбища? – предложил Иван. – Может, как кончу тебя, подобрею малость и похороню по-человечески, возле других покойников. Чего тебе на земле-то валяться и смердеть?
Мойша покачал головой.
- Кладбище-то ваше, небось, православное? А я – иудей. Ваши покойники будут недовольны. Они-то небось тоже думали, что это евреи землю российскую погубили. Зачем смущать их вечный покой? Не дело это, по-моему.
На лице Ивана появилось выражение глубокой задумчивости. Он озадаченно поскреб щетину на подбородке.
- Верно, не дело, - согласился он. – Но не стрелять же тебя, гада, посреди деревни! Ведь ребятишки увидят… Слушай, а может тебе лучше смерть принять в дубовой роще? Здесь до нее недалеко, с полкилометра. Минут за десять запросто дойдем.
- В роще так в роще, - согласился Мойша. – Я дубы люблю. В детстве мы жили под Москвою, в Одинцове, возле реликтовой дубовой рои. Знатное место! Я там и девчонку свою первую поцеловал, и девушку свою первую поимел. Славное было времечко, молодое. А сколько там по осени заводилось боровиков! Пожалуй, смерть под дубами будет хорошо принять, приятно.
На лице Ивана проявилось удивление. Он ожидал, что это тщедушный иудей будет валяться у него в коленях, вымаливать пощаду, откупаться большими деньгами, драться, кусаться – все, что угодно. Но смирение старьевщика его озадачило.
- Нет, в рощу мы не пойдем, - после раздумья сказал Иван. – Туда недалече, да ведь придется мост через Быстринку переходить, а он едва на сваях держится. Еще искупаемся ненароком! Вода нынче уже холодная, и дно там вязкое… А давай-ка мы пойдем на Бабий холм, а? Вон он, за домом Дарьи словно кукуш торчит. Тропинка туда ведет хорошая, утоптанная. Да и смерть там принять будет хорошо, не хуже, чем в дубовой роще. Вид оттуда, понимаешь красивый. Перед смертью хоть на наши места полюбуешься, темная ты душа. А лучше наших мест нигде не сыщешь, даже на небесах!
Мойша не возражал. Боль во рту была ужасной, но душа его была спокойной. Он заложил руки за спину и неторопливо пошел по улице в сторону холма. Вокруг не было ни души, но он чувствовал, что из окон изб за ним следят десятки глаз. Детских глаз.
- А где же взрослые? – поинтересовался он, не оборачиваясь.
- Где, где… Работают на дальнем поле. Картошка ныне уродилась знатная! Может с голода никто этой зимой и не помрет. А я детишек сторожить остался. Мы поочереди деревню охраняем, от волков да от лихих людишек. Сегодня не моя была очередь, да я сам вызвался. Как знал, что жиденок в деревню именно сегодня приедет со своей отравой… А ты что такой спокойный и тихий, Абрам?
- Меня зовут Мойша, - сплюнул кровавую жижу, ответил старьевщик. – А спокойный я потому, что как только выехал из Костромы, знал: домой уже не вернусь.
- Кострома, Кострома… - пробормотал Иван. – Что за город такой, не слыхал. В Сибири, что ли?
- Какой такой Сибири? – искренне удивился Мойша. – Кострома – это старинный город у Волги, в сорока верстах отсюда. Ныне его именуют Израэлем. Лет тридцать назад эпидемия чумы каким-то чудом обошла этот город стороной. Туда съехались тысячи богатых евреев со всех концов страны. А потом там появились татары, греки, немцы и прочие инородцы. Они-то и прозвали город Израэлем. С издевкой прозвали, с намеком на нас, евреев, которых в этом городе наверное больше, чем во всей остальной России
Иван недоуменно продолжал глядеть на Мойшу чистыми, голубыми глазами, и тому пришлось пояснить:
- Израиль – эта историческая родина всех иудеев. А Израэль – так звали боцмана в знаменитом романе Стивенсона «Остров сокровищ».
- Ну, - кивнул Иван. – Да. Боцман… При чем здесь боцман, что-то я не пойму. Да и книжки этой я не читал. Боцман – он что, был евреем? Ха-ха, обалденая, наверное, книжка!
- Нет, - печально вздохнул Мойша. - Израэль Хендс был англичанином, наверное. И при этом - изрядным разбойником, а точнее – пиратом.
Иван изумленно округлил глаза, а потом расхохотался и захлопал себя по коленке.
- Теперь понял! Ну, здорово же вас татары с греками приложили! Что называется, не в бровь, а в глаз, да еще и в дышло! А город Израэль я знаю, хотя ни разу в нем не бывал. Да и что там делать русскому человеку? Не успеешь оглянуться, как тебя как голубка обчистят, разденут и разуют, да еще и на галеру на двести лет сошлют… И все же не пойму я, почему ты так спокоен под моей пушкой, Абрам. Даже обидно немного.
Мойша вздохнул.
- А чего мне бояться-то? Жизнь все равно уже позади. Чего хочет человек в молодости? Женщин да денег побольше. В зрелости хочется дом поуютней да уйму детишек. А как дети вырастают, то их надо как следует пристроить, верно? Ну, так я все это прошел. Вчера вот и младшую дочку Сару замуж выдал. Жених, конечно, поганый, но бывают и похуже. Зато мое приданое не размотает, потому что жаден до денег, словно паук до жирных мух. Жена сейчас нянчит внуков от двух других дочерей, и ей уже до конца жизни не до меня. Банк я передал одному зятю, лесопилку – второму, торговый дом – третьему. Все довольны. А я уже никому не нужен, и теперь стану всем только мешаться. Вот я и поехал куда глаза глядят, чтобы повиниться перед вами, иванами да марьями. Ну а если так случится, то и принять смерть от вас.
Иван матерно выругался и остановился.
- Что за чепуха? – в сердцах воскликнул он. – Зачем тебе помирать, когда у тебя все есть? Понятное дело мы, бедолаги. Вон весной у нас повесился мой сосед Федька Коноплев. Ноги он сильно повредил, а с врачами у нас, сам понимаешь, хреново. Работать Федор больше не мог, а висеть на шее у односельчан не захотел. Гордый был! Вот и накинул на шею петлю. А ты… с жиру бесишься, что ли? Не понимаю!
Мойша рискнул и обернулся.
- В том-то и дело, Иван, что мы, иудеи да русские, вот уже две с половиной века живет бок о бок, а друг друга не понимаем. Ну словно мы с разных планет! Сколько злобы, сколько ненависти друг на друга вылили, сколько гадостей друг другу подстроили… Русскую душу все хвалят, и еврейскими мозгами все восхищаются. А счастья-то настоящего нет ни у вас, ни у нас. Ни на наших исторических родинах, ни на чужбине. Нигде нет!
Иван задумался и промолчал.
Они долго поднимались по узкой тропинке, что шла наискосок по склону холма. Мойше было трудно идти, колени подгибались, сердце отчаянно колотилось. «Стар я уже стал, износился, словно старый башмак, - думал он. – Ну что ж, всему когда-то приходит конец. Почему бы моему концу не случиться здесь, на этом холме? Конечно, я хотел вдоволь попутешествовать по России, порадовать деревенских ребятишек всякой мелочью. А может, так даже лучше. Хлопот меньше!»
Наконец, они поднялись на плоскую вершину холма. Она была завалена всяким мусором – осколками бутылок, грязными тряпками, бычками самокруток. При виде этого безобразия Мойша помрачнел. Меньше всего ему хотелось лежать убитому среди мусора. Но подняв глаза, он забыл обо всем.
Отсюда, с высоты, открывалась потрясающая панорама. Солнце уже клонилось к горизонту, и поля стали затягиваться сизой дымкой тумана. На западе виднелась гряда холмов, среди которых сияли голубые пятна озер. На востоке поля подступали к небольшому лесу, который еще не успели вырубить. Облака окрасились в нежные оранжевые и розовые тона. Среди них в огромной высоте плыл клин журавлей.
От этой красоты Мойши навернулись слезы на глаза. «Что-то я под старость стал больно чувствителен, - подумал он. – Как бы Иван не решил, что я плачу от страха за свою шкуру».
Он обернулся и увидел, что Иван стоит, опустив оружие, и его глаза тоже блестят.
- Господи, как же хороша наша земля! – с трудом вымолвил голубоглазый коротышка. – Каждый вечер поднимаюсь на этот холм, курю, смотрю вокруг и не могу налюбоваться. Никак не могу взять в толк, почему на такой чудесной земле нет счастья? Чего нам не хватает? Земли? Ее завались, куда не глянь, полям нет и конца и края. Душа у нас, русских – еще шире и богаче, чем русское поле. Работать тоже умеем, особо когда захотим. Одно на ум приходит: вы, проклятые инородцы во всем виноваты! Еще с Петровских времен кровь из нас сосали, а при Екатерине Великой да при Ельцине и вовсе власть в стране взяли. Кончать вас всех надо, тогда и мы, глядишь, как люди заживем!
Мойша улыбнулся, но спорить не стал. Опустившись на колени, он мысленно прочитал молитву сначала на идише, а затем по-русски, и сказал:
- Прости, Иван, что так у нас все неладно вышло! Спорить не стану, немало мы у вас, русичей, крови попили. Алчность наша бесконечная виновата, и великая гордыня, и другие тайные пороки, о которых упоминать не стану. Многие мои соплеменники обогатились нечестными способами, ограбили Россию и разъехались по миру. Прости за это, Иван, и за многое, многое другое! Я один беру перед Господем вину за наши грехи, и пощады не жду, да и не хочу. Зато умру с чистой и легкой душою! Стреляй, да только цель в сердце, не промахнись.
Иван нахмурился. Он поднял автомат и, приложив приклад к плечу, прицелился. Заходящее солнце било ему прямо в глаза, и он зажмурился.
Прошла минута, другая. Мойша улыбался, глядя на заходящее солнце, и что-то тихонько напевал. В душе у него был хорошо и покойно. Вспомнились слова, которые сказал отец перед смертью. «Сынок, жить хорошо – дело нехитрое, а вот умереть хорошо ох как трудно! Меня вот Господь помиловал, подарил инфаркт да две недели небольших мучений. Не буду желать тебе ни богатства, ни процветания – этого ты и сам добьешься. А прошу я Всевышнего, чтобы он подарил тебе на закате лет легкую и быструю смерть!»
Наконец, Иван выругался и опустил автомат.
- Не могу… - простонал он. – Не могу безоружного человека вот так, словно скотину прибить. Да и за что, если подумать? Чем ты особо провинился?
Мойша вздрогнул. Он уже простился с жизнью, и милости не ждал и не желал.
- Как это – чем? Кровопийца я, и весь мой род был кровопийцами. Прапрапрадед приехал из Польши при Екатерине Великой и стал менялой. Скольких русских обманул, сколько кровушки попил из простодушного племени славянского! А его сынок и того почище был. Открыл мануфактуру, одну из первых в Бессарабии, и вил веревки из своих работников. Зарплату платил мизерную, и ту старался недоплачивать, мироед. Не раз на фабрике поднимались бунты, а полицаи эти бунты жестоко подавляла... Да что там долго рассказывать! Один мой папаша, благослови его память, много чего за свою долгую жизнь переделал. В двадцать два года, когда та, прежняя страна рухнула, а новая только создавалась, он здорово подсуетился и возглавил крупный банк. Конечно, не сам – наши родственники да друзья помогли прихватить, что плохо лежало. И когда страна недоедала, он много чего прихватить успел: и верфь во Владивостоке, и металлургический комбинат на Урале, и землицы под Москвою… Правда, под конец жизни отец немало потерял, но тогда многие многое потеряли. Чума, бунты антиглобалистов, нашествие китайцев, великое наводнение на юге, землетрясение под Москвой… Мне от отца мало что осталось, но я тоже кое-чего урвать сумел. Правда, уже не у русских – их в наших местах мало осталось, а больше у татар и корейцев. Они хитры да цепки, да и я в молодые годы был не промах! Так что есть за что меня кончать вашему брату русичу.
Иван задумчиво погладил ствол автомата.
- Чую, что-то ты не договариваешь, Абрам. А кто был твой прадед? Небось, при Сталине, кровопийце, в лагерях сидел?
Мойша покачал головой.
- Нет, не сидел. Не успел, наверное. Он в сорок первом на фронт добровольцем пошел, и погиб под Новороссийском. А его старший брат воевал в Польше, и потерял ногу, подорвавшись на мине. Жене его Маре больше повезло – ее фашисты едва не сожгли в Бухенвальде, да наши войска этому помешали. Буквально из газовой печи ее вытащили, полуживую… Но меня это, сам понимаешь, не оправдывает.
Иван просиял:
- А мой прадед Бухенвальд освобождал! Может быть, это он твою Мару из печи вытаскивал! Помнится, отец что-то подобное про деда Михаила рассказывал… Нет, Мойша, не стану я тебя убивать. Как ни крути, а творил твой род не только зло, но и немало добра. А вот брат моего прадеда, хм-м…
- А что с ним? – спросил Мойша.
- Понимаешь, служил он в молодые годы под Мурманском. Ну, в лагерях для политических. Перед смертью признался моему деду, что приходилось ему участвовать в расстрелах. Да и беглецов нескольких прибил… Жуть!
- Служба у него была такая, - посочувствовал Мойша. – Нам-то легко сейчас рассуждать, кто был в те годы прав, а кто виноват. Среди сталинских упырей были, увы, и иудеи. На своих же братьев, пидарасы, доносили, сажали их и гноили в лагерях... Но осуждать никого не берусь. Как сам бы жил в те годы, не знаю. Может, тоже стукачем стал бы. Трусоват я, и боли с детства не терплю. Пригрозили бы мне пытками, мать родную, наверное, предал бы!
Иван резко возразил:
- Это ты брось, Мойша! Трус не стал бы такое говорить под дулом автомата. Трус бы стал в ногах у меня валяться, плакать, говорить про малых детишек. Ну словом, бить на жалость. А ты крепкий духом! Уважаю таких. А вот среди нашего брата русского мужика, всякие типы встречаются… Выпиваешь бывало с такими – люди как люди, добрые, душевные, широкие... А когда похмелье проходит, куда-то вся это доброта девается. Зависти в нас, русичах, много, это я давно заметил! Если кто чуть разбогатеет, то остальные вместо того, чтобы его догонять, сидят на лавочке, да кости удачливому перемывают. Такого порой наговорят, хоть караул кричи! А еще хуже, что помогать мы друг другу за тысячу лет так и не приучились. Словно в нас магнитики какие-то сильные встроены, и все одного знака! Мы вот в общину поневоле сбились, иначе не выжить. А толку – чуть! Каждый в свою сторону тянет, и каждый у своего же соседа мечтает уворовать хоть пучок лука, хоть старую доску. Тьфу, пакость! Не то что вы, иудеи, у вас все друг за друга горой стоят. Только кого тронь, все остальные сразу сбегутся!
Мойша усмехнулся.
- Да, дружные мы, слов нет… Если бы не вы, русичи, то мы, российские иудеи, друг к другу и за версту бы не подошли. Однако когда на нас давят со всех сторон, то поневоле объединишься. Уж больно вы не любите инородцев! Послушаешь вас, только от них, иродов, и хлеб не родится, и засуха, и дожди лишние… Да вот взять тебя хотя бы. Не успел я в деревню приехать, а ты уже мне прикладом два… нет, три зуба выбил. А зачем? И сам, верно, не знаешь.
Иван озадаченно почесал затылок.
- А черт его знает, зачем… Вчера Нюрка меня из своей хаты вечером выпроводила: мол, плохо от меня пахнет. А почему от меня должно было хорошо пахнуть, ежели я с утра на скотном дворе навоз чистил? А ты говоришь, зачем! Ежели бы не ваше иудейское племя, быть может, я на этой самой ферме управляющим был бы, и пахнул словно ландыш весенний!
Мойша посмотрел на него с такой иронией, что Иван запнулся.
- Ну, а вообще-то ты прав, - виновато опустил голову русич. - Напал я на тебя сдуру, чтобы злость на ком-то было можно выместить. Кто-то должен быть виноват, что мы так паршиво живем! Вы, иудеи, всегда, при любых властях да режимах лучше жили, чем мы, русские, стало быть, вам за все и следует отвечать… Тьфу, глупость, конечно, если на трезвую голову подумать! Только где ее найти, эту трезвую голову?.. Пожалуй, не ты прощения у меня должен просить, а я у тебя!
Иван внезапно рухнул на колени и трижды поклонился до самой земли.
- Прости, друг ситный, за все зло, что мы, Иваны, причинили вам, Абрамам!
Мойша кротко вздохнул, посмотрел на запад и сказал:
- Солнце уже заходит, Иван. Делай свое дело, а не то придется меня в темноте закапывать. Земля здесь каменистая, да и лопаты у тебя нет. Не хочу валяться до утра, словно мешок с мусором. Вдруг сюда ребятишки прибегут? Ведь перепугаются.
Иван, продолжая стоять на коленях, вновь прицелился, и тут же опустил автомат. Выругавшись, он примирительно сказал:
- Ладно, не буду я тебя стрелять. Ради твоей Мары, которую наверное, мой прадед в Бухенвальде освобождал. Что я, хуже прадеда, что ли?
Мойша осуждающе посмотрел на коротышку.
- Вот вы всегда так поступаете, русичи. Наговорите с три короба, покричите, руками помашете. А как до дела дойдет, то вас нет. Потому наш брат иудей вас везде и обскакивал.
- Это верно, - вздохнул Иван. – Есть у русского мужика такая дурная привычка! А еще есть и другая, похуже… Она-то нас и губит, проклятая!
Иван с силой ударил себя кулаком в грудь, и там, под выцветшей гимнастеркой, что-то булькнуло.
Мойша насторожился.
- У тебя что, с собой есть?
Иван хохотнул.
- А то как же! С самого утра поллитра, словно младенца, у сердца ношу. Славный самогон варит тетка Пелагея, чистый как слеза! Раз пять хотел приложиться, но одному тошно. Да и что за выпивка без хорошего разговора? Ждал вечера, когда мужики с поля вернутся. Да чего теперь ждать-то! Тем более, что дело к закату идет, и начинает холодать.
Мойша просиял.
- Что же ты раньше молчал, душегуб? У меня в фургоне и сыр есть, и хлеб, и лосось соленый… А вот водки нет – на свадьбе гости все выпили, до капли. Хотел с собой в дорогу взять немного для согреву, да ни одной цельной бутылки не нашел. Свадьба-то хоть и прошла по нашему, иудейскому обычаю, но пили-то мы по-русски!
Иван ухмыльнулся и повесил автомат на плечо.
- Ну, это понятное дело. У нас, понимаешь, иначе никак нельзя, не получается. Воздух, наверное, к этому делу располагает. Ты вот что, Мойша: сбегай за сыром и хлебом, а я наведаюсь к старухе Пелагее на огород. Огурцы у нее знатные, может, и помидорчик красный найдется… Да, и стаканы захвати! Не люблю, понимаешь, пить из горла.
Через час Мойша и Иван сидели на холме и, обнявшись, словно братья, пели:
Славное море - священный Байкал,
Славный корабль – омулевая бочка.
Эй, баргузин, пошевели-и-ивай вал,
Молодцу плыть недалечко-о-о...
- Иван, давно хотел спросить знающего человека: баргузин - это кто? – заплетающимся языком сказал Мойша. – Он иудей или русич?
Иван хохотнул:
- Ну раз по нашему морю на лодке трезвый плывет и не утонул покамест, то ясно это ваш брат еврей. Хотя, если пораскинуть мозгами, иудей валом ворочать не станет, не то воспитание… Наверное, он какими-то местами и русский тоже.
Мойша кивнул со счастливой улыбкой.
- Примерно так я и думал. У нас кого не поскреби – сплошные баргузины!
Солнце зашло, и на черно-синем небе обильно высыпали крупные августовские звезды. Стало прохладно, и подножие холма затопил сизый туман. Со стороны деревни раздавались крики, кто-то громко ругался, кто-то кого-то протяжно звал. Наверное, искали сторожа, да опять никак найти не могли.
© 2022 С.С.Сухинов
Подписывайтесь на мой именной канал «Сергей Сухинов» и читайте другие оригинальные, а не заимствованные статьи этого канала:
«Парадокс Ферми-Маска «Где инопланетяне?»»
«Пришельцы со звезд болеют за «Спартак»???»
«Лицо Марса» - и все-таки оно существует! Часть 1, 2
«Звездные гиганты острова Пасхи». Части 1, 2
«Омикрон – дар или бич Ориона?»
«Фобос – марсианская база Ориона!» Часть 1, 2, 3
«Тени над Изумрудным городом». Новая повесть-фэнтези, главы 1, 2, 3, 4
«Оцифрованный рай. На берегу».Фантастический рассказ из цикла «Сны о России, 2052 год»
«Орионовские новости 1: Ватикан, Титан, омикрон, Н.П.Бехтерева»
«Наша родина – Орион!», части 1, 2
«Люди Трассы», фантастический рассказ из цикла «Сны о России, 2052 год»
«Орионовские новости 2: К.Валиева, И.Антонова, корабль над Луной»
«Кайлас – цитадель Ориона», ч. 1, 2
«Поддерживают ли пришельцы Россию?»
«Храм Ориона в Древней Руси»
«Пришельцы в западном средневековье», ч. 1
Об авторе: Сергей Сухинов, бывший ракетный инженер КБ «Вымпел», кандидат технических наук, писатель, автор 45 книг, часть из которых изданы в США (дважды) и в Германии, лауреат государственной премии Правительства России в области культуры, лауреат премий И.А.Ефремова и С.В.Михалкова
Мои сайты:
www. внеземные-цивилизации.рф
www. изумрудный-город-возрождение.рф