Читал недавно Диккенса и восхищался. Всё-таки из всех видов писанного слова, художественная литература - самый надёжный способ передачи смыслов и важных автору истин.
Публицистика - продукт скоропортящийся, он слишком отравлен духом повседневности. Уже через десяток лет, написанное в таком жанре кажется безнадежно устаревшим и интересным с исторической точки зрения, лишь в качестве карандашного наброска мышления людей прошлого.
Философия держится дольше. Иногда очень долго. По тонкому замечанию Альфреда Уайтхеда - "вся европейская философия на самом деле - ряд примечаний к Платону", но греки в этом строю, конечно, стоят особняком. А вот если взглянуть на XIX век, то даже те, кем принято восхищаться: Шеллинг, Гегель, Карлейль - все чрезвычайно захвачены модными тогда тенденциями восхищения героическим, нарождающимся коллективизмом и прочими вещами, что раскроются в своей кровавой полноте уже в XX веке.
Диккенс, кстати, и сам был увлечён Карлейлом. Все знают, что за историческую базу для «Повести о двух городах» он брал карлейловскую «Историю французской революции». Но на деле, карлейловское влияние сказываемся уже и в «Холодном доме», написанном шестью годами ранее. Те же яркие описания, то же презрения к официальным политическим и управленческим институтам, обвинение их в бесполезности. Образ громоздкого и неповоротливого суда, призванного вершить справедливость, а на деле разрушающего людские жизни, потом прорастет в «Братьях Карамазовых», а ещё позже в сильно изменённом смысловом поле у Кафки в «Процессе».
Но при этом Диккенс избегает «наполеоновского» соблазна, от которого не смоги уйти ни Карлейл, ни Гегель, ни Шеллинг (и список этот не полон). Порождённая «восхищением от Наполеона» вера личность, в героя, который обуздает хтоническую толпу и поведёт ее за собой к великим делам, Диккенса совершенно не трогает. Ему важен не герой - а человек. Часто слабый, часто побеждённый, но живой и чувствующий. Именно такой человек хранит в себе огонь истинной любви и передаёт его следующим поколениям - получается карлейловский мотив, но без героя-харизматика.
Литература вообще гораздо менее уязвима перед такими соблазнами, потому что человек во всей своей красе и неприглядности всегда в центре ее внимания. А любые идеологические выкладки всегда разбиваются на уровне простых людей их чувств. Поэтому идея «героического» получила интересное продолжение уже у Достоевского (который, кстати, гордился своим знанием романов Диккенса и составлял специальные каталоги из героев этого гениального англичанина, чтобы лучше их запоминать). Так вот, какова же цена восхождения карлейловских героев, Достоевский ярко представил в романе «Преступление и наказание».
То есть покуда серьёзные метафизики развивали концепции, изуродованные продолжения которых дали жуткие плоды уже в следующем столетии, мыслители от литературы раз за разом возвращали человечество к истинному, спускали его с холодных идеологических вершин к нам, живущим у их подножий.
Впрочем, Диккенса я не идеализирую, мне не близок его антиаристократизм, его слабое понимание исторического христианства и многое другое. Равно как и не отрекаюсь от других форм мысли, за пределами художественного слова - во всем есть зерно истины. Просто художественный текст как форма часто бывает недооценён, являясь при этом едва ли не идеальным способом трансляции смыслов через поколения. Не даром даже Евангельскай текст заключён в форму художественного повествования.
Подписывайтесь на канал автора в telegram: https://t.me/izlednika