Зима 1910 года. Ипподром в Москве. Суббота – розыгрыш Кубка. Всеволод Мамонтов, третий сын Саввы Великолепного, давно был здесь как дома. И приветствовал писателей из своей ложи.
«Сюда, пожалуйте, уже тепло и стол накрыт». Ещё до банкротства отца, ему перешёл конный завод и издательские проекты. А ещё мудрая жена с приданым были посланы с небес. Он расправил усы. «Хочу вас приохотить к бегам и скачкам. Эх, чудо!».
Куприн улыбнулся Горькому и похлопал по плечу Андреева. «А Бунин будет позже. Если уже совсем у пассии своей не останется на ночь. Ладно, мы ему штрафную нальём». Поднял голову и сказал Мамонтову:
«Сейчас, Севка! Давай, тут, покурим, а тебе не будем грязь разводить». Горький смотрел на прокат рысаков на круге, которые пока разминались перед заездом. Наездники в камзолах едва подёргивали вожжами. Качалки шли по кругу.
Горький опёрся на парапет площадки. Сказал медленно. «Покойный Савва Морозов всё мне советовал купить пару-тройку призовых рысаков. Говорил же мне: «Лёша! Это такое замечательное вложение. Деньги платишь, а конь тебе, ещё лет десять, будет горы купюр возить.
Да, Саввочка, знал толк в жизни! А, как кричал и радовался, когда его кони первыми флаг пересекали. Сразу брызги шампанского. А раз даже выхватил наган - хотел палить. Еле тогда его Андреева удержала. Ах, роман страстный они переживали. А жена плакала».
Писатель вздохнул. Куприн слегка положил руку на руку Горького. «Ну, что пойдём?». Андреев задумчиво теребил свою «эспаньолку», потом посмотрел на Мамонтова.
«Да, Сева! Вот где страсти зарыты! На ипподромном кругу – как в Древнем Риме. А сколько народу, тут, всю жизнь проводит?! Какие деньжищи тут спускают?! Целые состояния.
Да, лошади – это русские страсти. Дед рассказывал, как в старину, вся Москва ходила на реку бега смотреть. Там, по льду, на санках катили. Тыщи – за заезд ставили. Даже - по десять вёрст неслись. Было лихачи на своих рысаках у князей выигрывали. И народ как ходил!».
Зашли в закрытую ложу. Диваны стояли под стенами. Угол загорожен ширмой. Стали у стола - в центре. Хозяин налил. «Спасибо вам, что пришли. За вас, мои гости дорогие! А следующую - уже за победу». Все чокнулись. «Эх, быть добру!».
Всеволод снова налил и раздал программки. «Думаю, вы сами и решите на кого ставить. Я же всегда только на своих коньков. Мне-то надо выигрывать, а иначе, зачем уж конный завод содержать? Как батюшка железных дорог не строю. Поэтому, мне светит только коней для приза растить».
Все рассмеялись и выпили за очередной тост. Куприн взял бинокль и подошёл к окну. «Ну-ка, глядите, это твой Привет уже третьим пошёл? Чисто им было сработано. Как же хорошо обошёл он двух номеров».
Всеволод жевал буженину и держал бокал с пивом. Лишь вздохнул и осклабился. «Вот такой план мы с Прокофием замыслили, чтобы трёх главных рысаков одолеть.
Три круга мы – аж в тройке идём. А, на последнем, будем всех обходить. За полверсты - уже не уступим. Из пяти лошадей: парочка всегда призы берёт».
Финальный удар гонга. Последний заезд. Вот, и снова, лошадь Всеволода приз взяла. Горький улыбнулся.
«Да, Сева! С твоих коней – опять можно «Холстомера» по Толстому писать. Бегут эти рысаки, как холсты меряют. Жаль мне, что я не такой знаток, как граф». Посмотрел на Куприна и Андреева. «Ну как, собратья по перу, а слабо написать о конях?».
