Савва Морозов едва тронул за плечо кучера. Тот еле повернул голову к хозяину. Рысак серый в яблоках чуть сбавил ход. «Ну, Паш! Сегодня понедельник и кружиться нам ещё целый день. Давай, останови у «Славянского». Тут - горяченького пропустим и дальше».
Сел в нижнем кабинете. Половой налил стопочку. И, мысли, как сорвавшийся табун. «Как ещё ублажить Андрееву? Только и знает, что капризы выкатывает. Как до встреч: в месяц только два раза - не больше. А, так хочется, хотя бы - пару раз в неделю. Эх, Горький!».
Специально попросил, чтоб его конь пронёс пролётку мимо Художественного. «А мать права! Любовь моя столько денег фамилии стоила. Она-то, ещё всей правды, не знает, то бы давно управление отняла. Триста тысяч целковых – шутка сказать?!
Но, ведь и здание - на века. Сам тут прорабом был: от первого камня и до занавеса. Всё из-за Машиных глаз». Увидел чайку на фронтоне и тяжело вздохнул. «А сегодня - денег надо сюда перевести».
Савва вспомнил жену и детей, которых целовал с утра, когда отправлялся в контору. Он вспомнил, как она загадочно улыбнулась. «Надеюсь, что сегодня нет вечерних репетиций? И, мы тебя будем ждать к ужину, друг мой?». Помнил, как нерешительно кивнул и вышел.
«Всем, от меня, только деньги и нужны. Хотя бы, кто-то проявил участие и заботу, кроме жены». Он вспомнил улыбающееся лицо Зинаиды Григорьевны. «Может я зря женился?». Закрыл глаза и блистательная Мария Фёдоровна протягивала руки. «Савва, иди ко мне!».
Горький сидел в гримёрке актрисы Андреевой. Слушал её голос, как ручеёк, и изредка смотрел на дверь. «Алёша! Не надо оглядываться: ни в жизни, ни у женщины в гостях. Ты сам знаешь, что роман с Саввой Тимофеевичем закончился.
А ведь ему честно предлагала вступить в партию - к Ленину. Я знаю, что за ними - будущее. И, тебе советую, подумать, господин Буревестник. А твоя пьеса «На дне», как раз, кстати, нашим отцам-основателям. Давай, дверь на ключ, и иди ко мне, милый». Она, интимно улыбаясь, протянула ему руки.
Сегодня жена Екатерина Пешкова не дождалась мужа. Только маленький Максим ещё, в течение дня, теребил её за платье и смотрел в глаза. Иногда повторяя: «Мам! Ну, и когда папа будет?».
Она сажала сына на коника-качалку. Еле говорила: «Вот, солнышко, как ты доскачешь до волн Чёрного моря, тогда и будет. А может, в командировку, уже поехал?». Сын мрачнел. «Как поехал? Мне, почему не сказал?». Мама рассмеялась. «Понедельник».
Станиславский сидел в кресле и делал пометки для репетиций пьесы Горького. Дверь тихо приоткрылась и зашёл Немирович-Данченко. Как обычно одетый, с иголочки, в свою тёмную «тройку».
Привычно потирая холёные руки и, невзначай, сказал: «Горький нам пьесу дал хорошую, а вот денег, для постановок, всегда не хватает. Может, мы предложим в пайщики войти? А?».
Станиславский повернул красивую голову и спросил: «Скажи, ему это зачем? Он, от нас, денег ждёт - за спектакли, а не наоборот». Компаньон улыбнулся. «Ну, тогда, Костя, может быть сама Андреева попросит его о помощи молодому театру?».
Сплелись тела, руки и губы. Полумрак спальни. Казалось, губы актрисы просто гладят усы автора босяцкого жанра. Мелькнула мысль.
«А он ещё и любовник хороший. С дамой не надо спешить. Надо ей добавлять эмоций. И делать финал, как фейерверк. Впрочем, всё точно, как в театре. Там, режиссёр этого добивается. В постели – только сам себе хозяин».
