На дворе, где Гжегош разместился на постой в компании подхорунжего Конопацкого и пятерых нестроевых чинов уланского эскадрона, царило полнейшее убожество - по любым, даже провинциально-российским меркам. Правда, он не взялся бы с полной уверенностью утверждать, было ли так заведено при прежних хозяевах, или же стало следствием вселения незваных гостей. Ворота покосились и висят на одной верёвочной петле, двор завален навозом, на котором вперемешку валяются поломанные телеги, колеса, гнилые доски. Возле крыльца нагромождена сорная куча, из неё торчат почернелые кости, тряпки, щепки и прочий отвратный хлам. Сожители Гжегоша, не утруждавшие себя излишней заботой о гигиене, ежедневно выплёскивали на эту кучу помои, отчего в ней поддерживалось нечто вроде непрерывного брожения, порождающего кислый помоечный дух. Впрочем, то же самое творилось и в прочих вяземских избах, занятых солдатами Великой Армии - разве что, ставший уже знаменитым «дом императора» в восточном предместье, где разместился полковник князь Радзивилл со своей свитой, поддерживался в относительной чистоте.
Внутри было ничуть не лучше. Окон в избе совсем мало – три или четыре, все очень маленькие; вместо стёкол в рамах натянут бычий пузырь, почти совершенно не пропускающий внутрь свет. Хорошо хоть, августовские сумерки сравнительно поздние, а то после захода солнца в избе сложно разглядеть человека, сидящего в другом конце стола. Палить же лучины по примеру местных обывателей командование запретило, поскольку это уже послужило причиной многих пожаров.
До печки же свет из окон почти не доходил. На ней, как и на полатях (так русские пейзане называли пространство между печью и стеной) обычно протекала повседневная жизнь – тут и лапти плели, и сушили одежду, сбрую, обувь. Занявшие избу поляки, изгнав прежних владельцев, поступили точно так же – сейчас вдоль печки на приспособленной для этого жерди были развешаны сюртуки и рубахи, под ними выстроились в ряд высокие кавалерийские сапоги. На вбитых в стену колышках, подальше от сырости, висели сабли в ножнах, лядунки, мушкетоны и прочая воинская амуниция – за ней-то поляки следили, как следует. А вот уборкой новые жильцы себя не утруждали - сметали пыль и мелкий мусор к стенам, где он и копился, вместе со всяким никчёмным старьём, составлявшим достояние прежних обитателей избы.
Единственным существом, оставшимся от прошлой жизни, была большая полосатая кошка. Поначалу она дичилась новых жильцов, шипела на них, сверкала с печки ярко-жёлтыми глазами. Однако, сообразив, что пришельцы тоже могут стать источником мелких подачек, сменила гнев на милость и даже позволяла себя гладить.
Это кошка только и примиряла Гжегоша с необходимостью жить в этом убогом вертепе. Сам-то он предпочёл бы обычную солдатскую палатку, где хотя бы не смердит от лохани под умывальником и из подпола, куда беспечные постояльцы сливали помои, когда лень было выходить на крыльцо. Но, увы, палаток – просторных, из плотной белёной парусины, что так эффектно смотрелись в лагерях реконструкторов на исторических фестивалях - у улан, как выяснилось, не было. Наполеон, приверженец стремительных перемещений войск, старательно отучал своих солдат таскать за собой обозы, гружёные палатками, шатрами и прочим бивачным имуществом. «Война кормит себя сама» - этот принцип относился не только к провианту и фуражу, а сооружать в огороде шалаш или навес из жердей и прелой соломы, а то и вовсе ночевать под стоящей во дворе телегой, Гжегошу не хотелось. Выходец из двадцать первого века, он привык к комфорту и чистоте, пусть даже и в полевых условиях, так что грязь, антисанитария и убожество, которыми окружали себя доблестные жолнежи, стояла у него поперёк горла. Однако же, приходилось терпеть - и молча завидовать ротному командиру поручику Булгарину, занявшему себе для постоя самую богатую и сравнительно чистую избу. Туда Гжегош и собирался зайти под каким-то пустяковым предлогом, имея в виду прощупать пана поручика на предмет включения в дальнейшие свои планы. Место нестроевого чина, нечто среднее между конюхом и обозником, которое предложили ему «соотечественники», избавляло от необходимости подставляться под русские ядра и пули, подобно рядовым уланам, - но никак не приближало исполнение его миссии. А уж забывать о ней Гжегош не планировал ни при каком повороте событий.
О разгроме «библиотечного» обоза Гжегош узнал от улан, как раз и обнаруживших место засады, дотлевающие груды книг, разбитые, брошенные повозки вперемешку с ограбленными до нитки трупами фуражиров и конных егерей – почерк казаков, не иначе… Это досадное происшествие спутало его планы, но лишь отчасти. В конце концов, самые важные книги уцелели, он сам об этом позаботился. При некотором старании их можно извлечь из болота и пустить в ход так, как и планировалось сделать с самого начала. Несколько смущало то, что командир фуражиров, су-лейтенант Робер, судя по всему, сумел спастись - и не один, а в компании Далии, студентки из Алжира, гостьи из двадцатого века. Если эти двое начнут болтать лишнее (а с чего им молчать, если подумать?) то слух о пришельцах из будущего может дойти до высокого начальства – и одна только матка боска Ченстоховска знает, чем это может обернуться. Скорее всего, их россказни сочтут бредом, а то и вовсе обвинят су-лейтенанта в том, что он сознательно всё сочинил, чтобы оправдаться за потерю своего отряда. Но что, если те двое ушли не с пустыми руками? Гжегош успел узнать Далию за два года совместной учёбе – однокурсники, как-никак, - и допускал, что эта девица, ушлая, как её соплеменники-арабы, вполне могла додуматься и прихватить с собой какие-нибудь доказательства. Те же книги, к примеру… Конечно, совсем его планов это не поломает – а вот создать серьёзные трудности может, и ещё какие!..
Таким образом, ближайшие цели вырисовывались достаточно ясно. Да, к Бородинской битве его информация не поспела. Вязьма и Можайск полны госпиталей, куда прибывают всё новые и новые раненые в грандиозном сражении, Великая Армия вот-вот вступит в Москву, а значит - Наполеон уже совершил одну из самых больших своих ошибок. Но – ещё не вечер, как пел в далёком двадцатом веке один популярный русский актёр и поэт: если исхитриться и вернуть-таки книги, то многое можно ещё переиграть. Для этого Гжегошу и нужен был поручик Булгарин. Восьмой полк шеволежёров-улан нёс службу по охране Смоленского тракта, что вызывало недовольное роптание среди рядовых и даже офицеров – и, наоборот, целиком и полностью соответствовало замыслу Гжегоша. Оставался сущий пустяк: убедить поручика помочь в осуществлении его затеи. И здесь поляк, имеющий некоторое представление о потенциальном союзнике, мог рассчитывать на успех.
Изучая историю польских кавалерийских частей армии Наполеона, он особо интересовался тем из них, что были набраны в литовских и белорусских губерниях. И, конечно, личность Фаддея Булгарина, известного, в том числе, и своими ссорами с Александром Пушкиным, не могла не привлечь самого пристального его внимания. Прошедший вместе с лейб-уланским полком офицером несчастливые кампании 1805-1806-го годов, сражавшийся при Прейсиш-Эйлау и раненый при Фридланде, Булгарин успел поучаствовать и в русско-шведской войне, 1808-09 годов, после чего был изгнан из полка из-за ядовитой эпиграммы на одного из членов императорской фамилии. Принуждённый перейти из гвардии в армейские драгуны, он вскоре оставил военную службу, вернулся в родительское поместье в Лифляндскую губернию - а малое время спустя поступил, по примеру многих своих соотечественников, в армию недавно созданного Великого Герцогства Варшавского. Под знамёнами императора Наполеона он воевал в Испании, не раз имел случай отличиться, и вот теперь вместе с победоносной La Grande Armée вернулся назад, в пределы Российской Империи.
Куда важнее были другие сведения, почерпнутые Гжегошем из русского издания «Воспоминаний» Булгарина, вышедшему в середине девяностых. В комментариях приводились отзывы современников о Фаддее Венедиктовиче – порой весьма нелицеприятные. Так, один из его сослуживцев по лейб-уланскому полку, отмечал, что «в Булгарине скрывалась исключительная жадность к деньгам, имевшая целью не столько накопление богатства, сколько удовлетворение тщеславия, причём с каждым годом увеличивалось в нем чувство зависти, жадности и своекорыстия…»
Ну, грех же не использовать такое полезное свойство характера! Гжегош намеревался сыграть именно на нём – к примеру, поведать Булгарину историю о кладе фамильной серебряной и золотой посуды, запрятанном неким вяземским помещиком в опасении то ли мародёров, то ли собственных крепостных крестьян. Подробную такую историю, полную убедительных деталей, а для верности ещё и подкреплённую собственноручно состряпанной картой местности с непременным крестиком, обозначающим озерко, на дне которого покоится вожделенный воз. Соблазнительный, что и говорить, вариант, хотя и не лишённый известных недостатков. Булгарин куда лучше Гжегоша знаком с нравами российского дворянства и может попросту не поверить в подобный вздор. А, не поверив, вместо содействия учинить поляку допрос с пристрастием, который при его-то «знаниях» здешних реалий вполне может закончиться обвинением в шпионаже и расстрелом - у французов это быстро делается…
Конечно, рано или поздно придётся открыть Булгарину истинную цель этой авантюры, но пан Пшемандовский, будучи человеком практичным, предпочитал решать проблемы по мере их возникновения. И первой из них остаётся беглый су-лейтенант и его темнокожая подруга. Следует как можно скорее их разыскать, а там либо договориться, либо, если сладкая парочка вздумает-таки упираться - обеспечить молчание иным, более радикальным способом. Гжегош сознавал, что стоит сейчас на кону, и церемониться не собирался.
Получить трёхдневный отпуск для поисков вымышленного родственника, живущего где-то под Смоленском, особого труда не составило. Поручик легко подписал сопроводительную бумагу, дав в нагрузку несколько мелких поручений к стоящим в Смоленске интендантским службам. Всё это устраивало Гжегоша как нельзя лучше – по полученным им сведениям, су-лейтенант Робер как раз и отправился в Смоленск, где в помощь потрёпанной при Бородине Великой Армии снаряжались новые кавалерийские части. К тому же, по возвращении, Гжегош рассчитывал разыграть второй акт представления, подкинув Булгарину небылицу о возе с драгоценной посудой – но уже со ссылкой на якобы найденного в деревне близ Смоленска родича.
Сообщение с воинскими магазинами в Минске и Борисове прервано пока не было, и дорога считалась вполне спокойной и безопасной – время армейских партизан, вроде Давыдова и Сеславина было ещё впереди. Пошаливали, правда, кое-где шайки из окрестных мужичков, пощипывающих французских фуражиров, но для Гжегоша, приставшего к большому санитарному обозу, следующему в Смоленск, они особой угрозы не представляли. Конвоировала обоз полурота саксонских драгун; да и на кой ляд сдались местным пейзанам полторы сотни изувеченных, израненных французов? С таких даже снять нечего, кроме что, окровавленных изодранных в клочья тряпок, у которые превратились их мундиры…
До Смоленска Гжегош добрался быстро, и ещё полдня ушло на то, чтобы разыскать в разорённом бомбардировками и пожаром городе, забитом, тем не менее, обозами, воинскими отрядами и отбившихся от своих частей солдатами, нужных ему людей. Су-лейтенант со свой спутницей остановились в чудом уцелевшей избе на окраине и собирался отправиться дальше – в Минск, с поручением от полкового командира доставить в Смоленск лошадей для ремонта. Эти ценные сведения поляк раздобыл в солдатской кантине, где оставил ровно половину своих скромных «командировочных» средств. Теперь надо было в срочном порядке решать: затевать ли переговоры с су-лейтенантом и его пассией - или всё же не рисковать и избрать иной способ решения проблемы?
Обдумав всесторонне ситуацию, Гжегош остановился на первом варианте. Резоны к тому имелись, и весьма значительные: в случае успеха можно было бы надеяться на содействие самого су-лейтенанта, который в этом плане устраивал его даже больше, чем Булгарина – хотя бы за счёт того, что тот уже знал, кто Гжегош и какой именно груз он собирается вытаскивать из окрестных болот. А что? Находясь в командировке, вдали лот начальства, Робер мог до некоторой степени распоряжаться своим временем, и к тому же имел под своим началом дюжину конных егерей, назначенных для перегона присланных из Польши верховых лошадей.
Но разговор не задался с самого начала. Присутствовавшая при их встрече Далия (Гжегош сразу понял, что девица крепко взяла Робера под каблучок) с ходу обвинила поляка в предательстве – что было, по меньшей мере, странно, если вспомнить что она и сама сбежала с французами. Дальше – больше: Далия потребовала от любовника арестовать незваного визитёра и держать взаперти, пока тот не укажет точное местонахождение воза с книгами. А буде станет упираться – обвинить в шпионаже и расстрелять, пока дело не дошло до официального разбирательства.
Девчонка не учла одного – что она имеет дело отнюдь не с ровесником-студентом, а с многоопытным, повидавшим жизнь с разных сторон, обитателем двадцать первого века. Пригрозив обвинением в том, что су-лейтенант умышленно, продавшись русским, погубил находившийся под его командой фуражирский отряд, Гжегош поспешил убраться прочь, пока тот, в самом деле, не натворил глупостей. До вечера поляк просидел в кантине, после чего, забрав свою лошадь, отыскал в развалинах укромный уголок, извлёк из вьюка и тщательно почистил мосинский карабин. Что ж, теперь совесть могла быть спокойна: он попытался решить дело миром и к взаимной выгоде - и не его вина, что противоположная сторона избрала иной путь.
Дело оказалось куда проще, чем Гжегош представлял себе поначалу. Напротив избы, где квартировал со своей подругой су-лейтенант Робер, имелись развалины церкви, разрушенной при бомбардировке города – груды кирпича и огрызки стен ещё хранили следы копоти, и в руинах держался стойкий запах пожарища. Гжегош, дождавшись сумерек, забрался на обгрызенную до середины артиллерийским огнём колокольню и извлёк из сумки старенький немецкий бинокль, взятый вместе с прочей добычей в краеведческом музее. От площадки колокольни до окна на глаз было не больше пятидесяти шагов под углом около двадцати градусов – дистанция пустяковая даже для скверного стрелка, а Гжегош не зря гордился своим умением метко стрелять. А тут ещё и цель заняла наилучшую из возможных позиций - за столом, прямо напротив узкого окошка. Стёкла в окне, если и были, то все до единого повылетали во время августовских боёв - так что жертва была сейчас, как на ладони. Но торопиться не следовало. Гжегош уселся поудобнее, пристроил цевьё карабина между выщербленных кирпичей, дождался, когда Далия поставит перед Робером полную тарелку и бутылку вина - и только тогда, задержав дыхание, плавно потянул спусковой крючок.
Он попал точно туда, куда целил - в середину груди несчастного су-лейтенанта. Тело, отброшенное ударом девятиграммовой пули, летящей со скоростью более восьмисот пятидесяти метров в секунду, ещё падало на спину вместе со стулом, а Гжегош уже передёрнул затвор и поймал в прорезь прицельной планки Далию, стоящую к нему спиной.
Т-дах! – карабин лягнул в плечо. Девушка повалилась лицом в тарелку, вино из опрокинутой бутылки разлилось по холщовой скатерти, прикрывающей столешницу – несчастная, как могла, старалась создать для своего любовника и покровителя хотя бы иллюзию домашнего уюта.
В ушах ещё звенело от двух выстрелов подряд, а он уже подхватил с пола стреляные гильзы и, дробно топоча, скатился вниз по лестнице. Замер на секунду, прислушиваясь – на улице ни солдат, ни патрулей, ни даже случайных прохожих. Впрочем, это как раз было неудивительно. Ночная стрельба случалась в захваченном городе с завидной регулярностью: то патрули палили почём зря по мародёрам, то подвыпившие завоеватели давали выход эмоциям, разряжая пистоли и мушкеты в звёздное небо. Мелькнула неожиданная мысль – прямо сейчас, наплевав на соображения безопасности, зайти в избу и довершить дело в лучшем стиле бандитских девяностых, неважно, в Польше, или в России – контрольными выстрелами в головы жертв. Дело в том, что на какой-то миг Гжегошу показалось, что и девушка сама упала на стол, за миг до удара пули... Нет, вздор, разумеется: он попал, никак не мог не попасть!
Но - мысль, как пришла, так и ушла. Гжегош отвязал лошадь, вскочил в седло, сунул карабин в чехол и поскакал по улице в сторону брода через Днепр. Можно, конечно, было бы перебраться на другой берег и по понтонному мосту, наведённому на месте прежнего, сожжённого при отступлении войсками генерала Дохтурова - но там наверняка потребуют пароль, узнать который он мог только утром, в комендатуре, после предъявления командировочных бумаг. Оставаться же в Смоленске, он не хотел, предпочитая ночное купание в днепровской водичке перспективе ареста за двойное убийство – как ни абсурдна была мысль, что кто-то в Смоленске возьмётся его расследовать...
Косматая крестьянская лошадка вынесла Гжегоша из реки и шумно, по-собачьи, отряхнулась. Поляк потрогал чехол с карабином – не намок ли? - сполз с седла и, нащупывая в темноте тропку, стал подниматься на высокий песчаный берег.
Тело су-лейтенанта не успело ещё грохнуться на пол, а Далия уже инстинктивно метнулась вперёд, на столешницу. Девушка, конечно, не застала войны за независимость в начале шестидесятых и последовавшую за ней череду военных переворотов – но много чего наслушалась от отца и дяди о страшных реалиях тех лет. Да и позже, в доме её отца, высокопоставленного правительственного чиновника безопасности уделялось особое внимание – их с матерю и младшей сестрой обучал специально приглашённый из Франции специалист, накрепко вдолбивший в голову Далии правила поведения при покушении или внезапном нападении террористов.
А потому – действовала девушка стремительно и без малейших колебаний, и вторая пуля, предназначавшаяся, вне всяких сомнений, ей самой, лишь скользнула по волосам. Далия перекатилась на бок, изображая падение мёртвого тела на пол, а сама, едва оказавшись вне пределов видимости стрелка, заползла под стол, где и просидела следующие десять минут. Потом вылезла и, стараясь не приближаться к окнам, стала осматриваться. Робер лежал ничком на полу, рядом с опрокинутым стулом – винтовочная пуля, пробив тело, расщепила толстую деревянную спинку и глубоко ушла в брёвна стены. Из раны на пол натекла огромная лаково-красная лужа, и над ней уже кружили, жужжа, зеленовато-чёрные, отливающие металлическим блеском мухи. Далию передёрнуло от отвращения; она выждала ещё четверть часа, после чего натянула кавалерийские, с кожаными леями, рейтузы Робера, надела полотняную рубашку, влезла в серый офицерский редингот, который, при случае, мог сойти за гражданское платье. Рассовала по карманам кошель с горстью русских и французских монет, какие-то бумаги, ассигнации, положила в сухарную сумку карманный двуствольный пистолет, подарок любовника. Ссыпала туда же горсть извлечённых из лядунки бумажных фунтиков-патронов – Робер успел обучить её пользоваться этим архаичным орудием убийства. После чего – выглянула в полуоткрытую дверь, досчитала до десяти, вышла в сени и пробралась в коровник, где стояли их с Робером лошади и сохли на жердях сёдла, потники и синие суконные вальтрапы с вытканными по углам имперскими орлами и буквами «N» в лавровых венках.