— Цыганка, как есть цыганка, — вздыхала бабушка, собирая Машу в детский сад.
И вовсе не потому, что Маша любила яркие наряды и блестящие побрякушки, хотя чего греха таить – любила. Но больше всего она любила волю вольную, а детский сад ненавидела лютой ненавистью и считала тюрьмой. Поэтому по дороге в заведение выла самозабвенно, размазывая по лицу слёзы.
Хитрые молодые родители убегали на работу спозаранку, и все тяготы душераздирающих сцен прощания доставались бабушке. Она несла свой крест мужественно – бестрепетно впихивала рыдающую внучку в группу и уходила к себе в школу. Нести в массы разумное, доброе, вечное. Ибо работала учительницей начальных классов.
Путь всегда был один – через лесок, через парк, мимо стадиона, водонапорной башни, через дорогу – а там уже через дворы.
Однажды Маша выла особенно горестно, и терпение бабушки лопнуло. Как раз они остановились возле стадиона – надо было перейти дорогу, но Маша настаивала, что надо пропустить транспорт – где-то вдалеке виднелся одинокий грузовик, который неторопливо громыхал в их сторону.
— Посмотри-ка на башню, — сказала бабушка, окончательно потеряв терпение,— я тебе кое-что расскажу. Знаешь ли ты, что жила-была у нас в городе одна капризная девочка? Она очень не любила ходить в детский сад и всё время плакала. Однажды это всем надоело – ведь девочка успела наплакать целое болото. Её слёзы чуть не затопили город! Тогда люди пошли в лес и позвали страшного колдуна.
Бабушка перевела дух, Маша перестала реветь и посмотрела сначала на башню, а затем – на видневшийся вдали сосновый лес.
— Ну так слушай, — продолжила бабушка. – Колдун не стал долго разбираться. Он заточил девочку вот в этой башне навек. Город был спасён.
— А девочка? – с замиранием сердца спросила Маша. Слёзы незаметно высохли.
— Она теперь сидит там и плачет, — сурово ответила бабушка. — Она уже хочет в детский сад и плачет, потому что не может выйти из башни. Если найдётся рёва, которая заменит её в башне, девочка пойдёт в детский сад вместо рёвы. А рёва будет плакать вместо неё. Башня не должна пустовать. Иначе откуда в водопроводе возьмётся вода?
Надо ли говорить, что в этот день Маша не плакала. Ну почти. Она напряжённо думала.
«А как же она там живёт? – размышляла Маша, — В башне ведь никаких дверей. Только окошки высоко верху. А у неё есть игрушки? Если нет, это очень плохо. Небось и альбома с карандашами тоже нет – совсем плохо. И пианино у неё наверно тоже нет! О, я бы плакала. А вдруг ей каким-нибудь чудесным образом приносят еду, и всегда одну только манную кашу?!» При мысли о противной каше Машу передёрнуло. Потом она подумала, что наверно девочка очень хорошо умеет плакать, раз обеспечивает водой весь город. Только одна неувязочка – слёзы солёные, Маша это давно выяснила. А вода в кране – нет. Маша сама пробовала. Хотя из-под крана воду пить нельзя. Но немножко наверно всё же можно. Устав думать, она собрала в кружок детсадовских подружек и шёпотом поведала им эту душераздирающую историю.
Легенда разнеслась среди детского населения со скоростью лесного пожара. Дети пересказывали услышанное, добавляя всё новые подробности. И смотрели на страшную башню с суеверным ужасом.
Мысли о несчастной узнице не оставляли Машу ещё очень долго. Она строила коварные планы, как бы бедняжку освободить, но по всему выходило – без летающей метлы не справиться. К великому сожалению, Бабу Ягу в лесу найти не удалось, как Маша ни старалась (а в лес они с папой ходили часто, и летом, и зимой). Никаких следов избушки на курьих ногах. А колдун в город больше не приходил.
Однако плакать в детском саду Маша перестала. А через пару-тройку лет и вовсе вышла на волю, потому что стала школьницей. Вы не верите, что школа – это воля? Вы, наверное, в детском саду не были.
Башня до сих пор цела-целёхонька. Маша стала взрослой тётенькой, но до сих пор смотрит на неё с невольным содроганием. И пока не побывает внутри башни, никогда полностью не поверит, что там нет никакой плачущей девочки. Но дверь замурована. Значит, всё-таки есть?
И я там был, и мёд я пил
У моря видел дуб зелёный
Под ним сидел. И кот учёный
Свои мне сказки говорил… (А.С.Пушкин)